Затем он научился внешне более спокойно говорить с прессой и с публикой. Временами он чувствовал себя достаточно удобно, чтобы провести часовую беседу с Джеймсом Липтоном на тему: «Внутри актерской студии».
Но я думаю, будет честным сказать, что ничто из этого не является доказательством того, что он «ушел из Голливуда». Более вероятно, что он просто занимался другими выступлениями — столь же убедительными, как и все, что он делал.
Всякий раз, когда я говорил с ним в период с 1998 по 2006 год (когда я в последний раз общался с ним), он казался мне тем же парнем, что и во время нашей первой встречи, только с бо́льшим количеством денег. Я взял своего брата Ричарда, большого фаната «Клана Сопрано», на вечеринку по случаю выпуска на DVD шестого сезона. Когда Гандольфини увидел меня, он отреагировал так, будто никогда не был до такой степени счастлив кого-либо видеть. Он крепко обхватил мою голову, щелкнул по ней и воскликнул:
— О! А где все твои волосы?
— А где все твои волосы? — я, споткнувшись, отступил назад, освобождаясь от его захвата.
— Только посмотрите на этого, мать его, шутника, — сказал он, обращаясь к присутствующим в помещении.
— Когда ты его в последний раз видел? — спросил меня потом Ричард.
— Не знаю. Может, года три назад?
Ты можешь этого не понять. Ты можешь сказать, что он изучал людей: примерял на себя их личность, их черты характера, выслушивал их истории.
Я думаю, что поэтому, получив несколько премий и заработав кучу денег, он, будучи при этом человеком, имевшим собственные проекты, первым делом начал работать над устными историко-документальными фильмами о недавно вернувшихся ветеранах. Он отлично брал интервью на камеру. Он слушал больше, чем говорил. У него не было политической повестки. Он просто хотел дать солдатам платформу, где они могли бы рассказать о том, через что они прошли.
Это было не о нем. Пусть он был звездой телесериала или кино, это было не о нем.
Это было о них.
Это было о тебе.
Это было о нас.
Когда в 2006 году от инфаркта внезапно умерла моя жена, он прислал мне соболезнование. Я прочитал в нем: «Я очень сожалею о твоей потере. Я помню, как однажды говорил с твоей женой по телефону. Она была такой милой леди».
И подпись: «Джим».
Каждый, кто когда-либо хоть как-то контактировал с Гандольфини, подтвердит, что он был замечательным парнем, что он жил полной жизнью, что он заставлял людей испытывать нечто совершенно неординарное. Да, конечно, у него были проблемы: с выпивкой, с наркотиками, с женщинами, возможно, и со многим другим, — но они в той или иной степени есть у каждого. Неважно, хорошо он себя чувствовал или плохо, жил он с умом или глупо, в этом человеке было что-то такое, что его хотелось обнять.
Даже через экран вы чувствовали его тепло и уязвимость, его человечность.
Именно это сделало Тони Сопрано — задиру, убийцу, мошенника и отвратительного лицемера, таким привлекательным. Приличная часть Тони, та часть, которая содержала трагически растраченный человеческий потенциал и которую пыталась извлечь доктор Мелфи, шла от Гандольфини. Его человечность проступала сквозь отвратительный фасад Тони. Когда люди говорят, что они ощущают в Тони хорошее, они ощущают это в Джеймсе Гандольфини.
Он был Тони Сопрано. Он был Джеймс Гандольфини. Он был нами.
Сегодня мы потеряли друга.
Публичное прощание с человеком:
На похоронах Джеймса Гандольфини
Мэтт Золлер Сайтц / 27/06/2013
Похороны для живых. У Джеймса Гандольфини они были великолепными, болезненными и правильными. Он был земным человеком, и правильно, что похороны прошли публично. Люди начали заполнять улицы, прилегающие к собору Святого Иоанна Богослова в Гарлеме, рано утром, чтобы занять место и выказать свое уважение.
Однако я не могу не думать о том, что, если бы он увидел всех этих людей в костюмах и платьях, собравшихся в огромной церкви со сводчатым потолком и 1800 сиденьями, все эти фургоны прессы, камеры, всех фанатов, приехавших сюда на заре, он бы решил: «Какая глупость. Я всего лишь актер…»
Этим утром в честь Джеймса Гандольфини произносились хвалебные речи, в которых верно говорилось о его большом таланте и его возможностях, о том, что его смущало внимание, о том, будто он считал, что его вклад в искусство слишком мал и недостоин упоминания. Он не был маленьким, и всеобщее горе из-за его преждевременной смерти от инфаркта в возрасте пятидесяти одного года — тому доказательство. И тот факт, что его ум работал именно так — одна из причин реакции людей на его актерское мастерство и на отношение к Гандольфини как к человеку.