Аллен сам добился такого статуса, при котором Неа не осмеливался даже спрашивать о его делах, и это было… на самом деле только теперь он, как и Неа, осознавал весь ужас ситуации.
Потому что они жили все это время, стараясь ни словом, ни жестом не тревожить друг друга. Оба изломанные, забитые, совершенно уничтоженные.
И не имеющие возможности протянуть руки друг к другу.
Потому что Неа боялся задеть Аллена и потревожить, а Аллен считал, в свою очередь, что такая открытая привязанность доломает обоих их окончательно.
Только теперь он осознавал, что однажды просто не выдержал бы подобного напряжения в доме и… ох, наверное, удавился бы. Или — сдался Адаму, что даже, пожалуй, намного хуже.
— Ну… Кросс… он… ты на него не злись, Неа, — Аллен вздохнул и потер пальцем висок, делая глоток из своей чашки и обжигая жаром горло. — Это я его молчать попросил. Просто… скажи он про Алису — сказал бы и про фортепиано и пение, и тогда… скандала было бы просто не избежать. А я его не хотел.
Брат, тоже отпивший кофе из своей кружки, метнул на него такой загнанный взгляд, что юношу передёрнуло. Он не хотел вредить ему! Не хотел бередить раны, не хотел заставлять чувствовать его виноватым!
Аллен хотел, чтобы Неа был счастлив.
И все эти одиннадцать лет он искренне считал, что ему будет лучше без такого непутёвого младшего братца, от которого одни лишь проблемы.
Честно говоря, он и сейчас так считал, но ни Неа, ни Тики лучше об этом ничего не знать.
Потому что если придётся жертвовать кем-то, то Аллен пожертвует собой. Отдаст себя Адаму, примет то, что принадлежит ему по праву наследования, и распрощается со своей маленькой прекрасной семьёй.
— Прости, — прошептал мужчина, отвлекая его от не самых приятных размышлений, и длинно вздохнул. — Я запрещал тебе, постоянно запрещал, какой же я идиот… — обречённо простонал он и вдруг мягко улыбнулся, ласково сверкнул глазами. — Знаешь, ты и правда был ужасно похож на Хинако.
Хинако… Неа всегда называл ее по имени, когда еще Мана был жив. Потом — перестал. Потому что они вообще говорить перестали, на самом деле. Но для Аллена все было проще.
Хинако… Мама.
Он не помнил ее, не знал. Неа и Мана рассказывали, она была замечательной. Сами полусироты, не знавшие матери (она была слаба сердцем и умерла при родах) и воспитанные в основном отцом, тоже вскоре скончавшимся, они любили ее как родную, и, когда женщина погибла в перестрелке (Аллену было чуть больше года), тяжело переживали.
И поэтому, наверное, так ухватились за Аллена. Который, однако, считал, что совершенно на мать не похож. Но сейчас… это грело душу.
Вся чернота из мыслей ускользнула как-то сразу же. Аллен легко улыбнулся.
— П-правда?..
Неа кивнул в ответ и, отставив в сторону свою чашку, мягко погладил его по руке. Вид у него был ностальгически-нежный, какой-то… мечтательный.
— Она же… тоже была певицей, братец. Пела в кафе, — Аллен широко распахнул рот, совершенно ошеломленный подобной новостью, и это… о, это… — Мы очень любили ее, — между тем продолжал Неа со всей той же улыбкой. — А пела она так красиво, что, наверное, именно это пение и было тем, из-за чего Мана полюбил музыку.
— Вы никогда раньше не… не говорили, — юноше показалось, что он куда-то падает. Падает, падает, падает.
Совершенно не похожий на маму, которую знал только по одному-единственному портрету, висящему на стене в фамильном доме, он даже помыслить не мог о том, что будет… тоже певицей в кафе.
Черт, это было бы смешно, если бы не было так грустно.
Потому что мама была прекрасной.
Аллен, когда был в отцовском доме, часто засматривался на её портрет, откуда на него глядела недосягаемая и потрясающая женщина. Он помнил её бледное тонкое лицо, длинные рыжие волосы, густой волной спадавшие по плечам до локтей, сверкающие серые глаза, ласковую, какую-то мистическую улыбку в самых уголках губ, и ему часто казалось, что на него смотрела та самая Джоконда, мечтательность которой завораживала многих.
Но юноша никогда не считал, что похож на неё. Особенно — сейчас, когда был похож на сморщенного старика, уродливого и обезображенного настолько, что даже не хотелось показывать себя миру.
Может, оттого Аллен и закутывался в одежду так плотно, что лишь лицо и было видно.
А Неа сейчас вдруг сказал, что он похож на маму.
— Точно! — вдруг воскликнул брат, воодушевлённо хлопнув в ладоши, и радостно продолжил: — У меня же есть её фотография, представляешь? Сейчас её принесу! — и умчался к себе в комнату, оставив юношу в совершеннейшем смятении.
Когда мужчина вернулся, Аллен уже допил свой чай и теперь в полнейшем раздрае кусал губы, потому что… лица мамы — с того портрета — не видел уже одиннадцать лет. И все… все, что у него от нее было — воспоминание об этом портрете и фантомное ощущение теплых рук, иногда настигающее его по ночам. А теперь еще, как оказалось, голос.
И, может быть, фотография.
Неа осторожно передал юноше старое фото с немного завернувшимися засаленными уголками и замер на месте, так снова и не сев на свое место.
На фотографии были изображены близнецы — еще совсем мелкие, лет по семь-восемь, ровесники самого Аллена на момент аварии. И — молодая женщина в длинном простом платье и с распущенными волосами. Она мягко улыбалась, гладя мальчишек по голове, и доверчиво смотрела в объектив фотоаппарата.
Один из мальчишек (кажется, сам Неа, хотя, может, и Мана — тогда близнецов было не отличить) прижался ухом к едва заметно округлившемуся животу женщины и широко улыбался.
— Она была на четвертом месяце беременности тогда, — Неа едва заметно улыбнулся, протягивая руку и взъерошивая Аллену волосы. — Уже тогда знала, как тебя назовет. Перерыла кучу справочников с именами зачем-то… До сих пор помню, — мужчина сел рядом и поставил локти на стол. — Она говорила, ее сын будет тверд как скала — и счастлив как получивший признание музыкант. И ведь даже… даже проверяться никогда не ходила. Отец вечно над ней смеялся. Говорил, а что делать будешь, если родится девочка. Но Хинако всегда только в ответ на это рукой махала.
Аллен слушал его как заворожённый, не способный даже и слова сказать, потому что Неа рассказывал о Хинако так нежно, так тепло, и эта доброта его слов, она будто разлилась по кухне, окутывая ощущением защиты, любви, безопасности.
Юноша хохотнул, представляя, как Майтра, скорее всего ворчал при разговоре с женщиной, и отчего-то почувствовал себя совершенно счастливым.
Он помнил отца Неа — тот был всегда добр к нему, гладил по голове и рассказывал разные научные вещи, в которых мальчишка не понимал ничего, но слушал с нескрываемым восторгом.
— Отец очень любил её, — вдруг проговорил Неа со вздохом. — Когда умерла наша мать, Хинако уже была в Семье и помогала ему всем, чем могла. Нас вот как своих воспитывала, — со светлой грустью улыбнулся мужчина, и Аллену внезапно ужасно захотелось его поддержать. Он протянул правую руку к его ладони, лежащей на столе, и не сильно сжал её пальцами.
Юноша не знал, что сказать, не знал, что сделать, как успокоить, как подбодрить, а потому он молчал, смотря на поджавшего губы брата, и поглаживал его кисть, пытаясь хоть так показать свою беспокойство.
— И даже в этом ты ужасно похож на неё, — улыбнулся Неа, иронично хмыкнув. — А когда ты был на сцене, я даже сначала подумал, что это… Хинако.
— Н-но… — Аллен не смог удержать недоверчивой улыбки и выдохнул, — ведь ты же говорил про Адама, и я так… боялся, что…
Мужчина часто замотал головой, прерывая его, и сжал его руку в своих ладонях, не давая отстраниться и испугаться.
— Я когда голос твой услышал, — он сорвал на шепот и благоговейно зажмурился, — сразу решил, что мне чудится, понимаешь?.. и еще подумал тогда — о, я понимаю, почему Тики влюбился по уши в эту девушку, — Аллен прыснул, опуская голову, чтобы не дать брату увидеть своих смущенно полыхающих щек. — А потом… — здесь Неа и сам хохотнул, — он мне сказал, что это ты там, на сцене!.. и я дернулся к тебе, я хотел… прощения попросить. Потому что такое… такой голос не прячут, Аллен, и я… я рад, что все вот так вот произошло.