Норкин оказался единственно настойчивым. Гвозди бы делать из этих людей! Инициативу свою лелеял, как любимую креду. Совершив чистосердечное признание насчёт уконтрапупить и рискнуть, он попытался и действовать по высказанному собой же алгоритму. Подошёл к затихшей акульей приманке, раскачиваясь, попробовал расстегнуть штаны. Вероятно, ужа хотел из них вынуть, да заглянуть давнему приятелю в глазки, вдруг очнётся дружок, да и подскажет порядок дальнейших действий. Не пора ли, прости господи, истратить неприкосновенный боезапас, без захода в порт приписки. Или даже дозаправки в воздухе. Отважный естествоиспытатель постоял ещё немного, выписывая головкой змея угасающую синусоиду, изо всех сил держась за ускользающего в страхе отечественного производителя - и всё-таки о чём-то ещё и думая при этом. Вероятно, колебался, не хотел тратить последний патрон на столь сомнительную дичь. Однако разве можно думать при таких делах?! И что это такое вообще?! Тем временем патрон видимо уже отсырел.
Глаза у карлы стали полностью затягиваться голубоватой плёнкой. Ему единственному сделалось стыдно. Фредди сильно побоялся, что какая-нибудь расправа произойдёт прямо сейчас и на месте, не отходя от кассы. Однако и это пронесло, хорошо, что на сей раз не жидко. Бомжик махнул рукой или чем-то там другим, прижмуренным, что ещё за ним по номенклатуре числилось. Может колдыря на правой сиське у бомжихи устрашился, не дай бог раскроет код доступа раньше бегства. Нет, он тоже пас! Тогда поспешно затолкал перепуганный эндоскоп поглубже. Точнее, тот сам со страху так запрятался, что полностью втянулся, как дождевой червь, будто схлопнулся в ноль. Теперь и днём с огнём не нащупать. Затем несгибаемый рейнджер развернулся, едва не упал, выровнял дифферент на корму и всё-таки избрал курс на свою кровать. Принялся по мере возможности устойчиво продвигаться по вновь прокладываемому маршруту и в полном соответствии с вновь открывшимися обстоятельствами дела.
В глазу звёздного засланца пульсировала красноватая жилка, словно непрерывно мигающий сенсор в навороченном гаджете, в аварийном режиме тестирующем все коды подряд. Зрачки сузились, как на очень ярком свету. Тогда Мухортов взял и с места по следам приятеля всё равно не тронулся. Сразу последовал всеобщему примеру, поступил наиболее грамотно - ограничился глазами. Слава богу они ещё располагались прямиком на морде лица. Поодиночке, слева и справа от носа.
Иные обитатели полуподвала вели прочие беседы промеж себя - при ясной лампочке под потолком и при совершенно неясном мерцании внутри чего-то совсем уж неотчётливого и с давно разломанным доступом к миру скорбному сему. Словно мечтательные жабы на философском семинаре бизнес-план для Ассоль составляли. Будь в наличии жабры – слиплись бы от предвкушения!
Теперь солировали, как обычно, бывший сыщик, некогда пожиратель маленьких людских судеб, а также позавчерашний доцент некоей послезавтрашней творческой специальности. Ныне оба стихийные педофобы, откровенные нелюбители маленьких хоть мальчиков, или тем более, прости господи, девочек. Они сидели в обнимку на одной и той же кровати и хриплыми начерниленными голосами пели до неприличия суверенный гимн родной страны. Бывает у людей и такой извращённый эндоскоп в голове. Практически не жмурится при извлечении. Когда внутри черепа совсем плохо и перемыкает где-то в основном контуре, тогда да, иногда может и встать на краткосрочную профилактику или для новой трансформации.
С потолка тем временем падали полностью отключенные мухи. Или же то были кусочки омертвевшей штукатурки, теперь совсем не разобрать.
Приятели упорно оставались кем по сути и были, натуральными в собственному соку бомжиками, сиречь, профессиональными подонками, природными бичами да скирдятниками и всё давным-давно с себя и в себе пропили. На непревзойдённом исполнительском уровне звучали из их просаженных глоток проникновенные слова о свободе и славе дорогого отечества, рассадника всеобщей любви и прочей загогулины за други своя. Чётко прослушивалась также тема сильно ненавязчивого андерграунда, в каком интересном гробу они их на самом деле хотели бы повидать, да ещё и в каком именно положении сделать. И свободу ту и славу. Доцент как-то всё больше предпочитал консервативную position number one. Дурачок никогда не любил извращений. А они его.
Однако от принятого ли на душу чрезмерно лилового градуса, от невероятной ли силы певческого своего искусства, а может от чего ещё, но в данный конкретный момент и сыщик Осклизкин и доцент Серёгин всё же потеплели между собой. Даже почти перестали ссориться. Как-то позатихло нездоровье в самых разнообразных органах и тканях, на что до этого постоянно друг другу жаловались. С каждым новым пугающим звуком из роковой зыбки эти жалобы и песнопение стихали ровно на один децибел. Заодно убывали ровно на одну октаву и один такт. Пока все не сошли на нет. Что касается последующего затем текста по-прежнему обязательной коммуникации, то тут совсем ничем похвастаться нельзя было. Разве что чуть более качественным мычанием и отдельными, отчасти ещё членораздельными звуками, сначала гласными, а потом и будто заглохшими, едва шипящими, иссякающими согласными.
К этому времени весь народ, в смысле наиболее передовая часть, экипаж элитного бомжатника, оказался практически никакой. То ли совсем уж клинически безмолвствовал, это когда с мальчиками кровавыми в глазах, то ли всё ещё блекотал что-то практически несусветное. Новое царство небесное призывал и поэтому никак не мог считаться ни весёлым, ни даже находчивым. За что его только сюда поместили?! Но главное – для чего?! Вот в чём вопрос! Даже доцент Фредди почти сдулся и никак не напоминал своего грозного тёзку-маньяка по фамилии Крюгер. Он ещё продолжал, пусть и на новом уровне, основное своё занятие - пусть как-то, но катить бочку на нелюбимого им малыша. То ли на карлу лютую, особенно когда она полночная, то ли на местную чикатилу, а может быть даже и на заокеански засланного вурдалака, пока что мичмана инфернальной морской пехоты. Осталось только довычислить на кого именно засланного, по чью душу. Доцент порывался хотя бы исподволь законспектировать предстоящие ужасные акции с его стороны. И уже завершал в своём незаменимом блокноте необходимую рекогносцировку предстоящих событий. Так что не так уж он и пьян был на самом деле, как хотел выглядеть.
Даже всего лишь взмыкивая словно в предбаннике бойни, доцент по-прежнему оставался неотрывно зациклен на чрезмерно очаровательном дитятке, эксклюзивном засланце небес, самом загадочном избраннике рокового бомжо-клуба «Новый деградант». Сыщик также односложно, но иногда всё же и со староментовской выдумкой, отбивал да развенчивал нездоровые подозрения приятеля. Он как бы продолжал свою прежнюю линию о том, что мальчик в принципе может быть всё-таки в чём-то хороший и вполне достоин большой-большой судьбы. Или чего-нибудь такого же, но тоже очень и очень большого, почти на весь подвал. Поток противоречивых признаний клокотал и нёсся, как из коровника, смываемого половодьем. Не остановить и потому практически не разобрать. Му-у да му-у, а отчего и для чего всё не пойму-у-у!.. Вот если бы хрю-хрю или хотя бы бе-бе-е-е, ну-у, тогда да, тогда сразу.
Появилось большое количество новых гласных ещё не бывавших в употреблении, а также настойчиво согласных звуков, семантически как будто никак не наполненных, и это режиссёром трансляции поначалу было списано на какие-то лептонные помехи. Впрочем, таков мог быть и особо доверительный сленг, на который земляне переходили в минуты редкостного душевного откровения. Таким его по ходу и дописали в сценарий. Редакторов, слабонервных, женщин, стариков, а также совсем уж несовершеннолетних при помощи специального титра попросили отойти от экрана: ибо тост взялся подержать сам доцент. Диалог, судя по синхрону из контактора, развивался примерно таким, каким его и восприняло прогрессивное мировое сообщество, зачесавшее репу ещё интенсивнее.