Всё же Серёгин немного остерегался настолько рискованно блефовать и подставляться. Мало ли какие резервы ещё могли быть у противника! Тем не менее, он бесстрашно притворился тупым нерассуждающим ретранслятором и погнал совсем залётную шизу. Будто бы уже заходил победным маршем во вражескую столицу. Как и только что спасший его дружок Мухортов, Фредди принялся демонстративно гнать полную ерунду, что-то бормотать насчёт последнего шанса, якобы выпадающего ему, о великой будущности завязанного на него непонятно какого проекта века. Блекотал действительно полную ахинею, а также предельно неадекватный бред самой сивой из земных кобыл. Целенаправленно загружал чуждый беспредельно строгий разум заведомо никак не вычисляемой, абсолютной околесицей от винта. Не может быть, чтобы от перегруза не сдох!
Если бы юный звёздный рейнджер был хоть чуть-чуть поопытнее, он бы сразу понял, что даже для доцента послезавтрашних наук это выглядит чересчур классно рассчитанной дезинформацией и потому представляет собой не что иное, как точно ориентированный и весьма квалифицированный информационный вброс самого настоящего «серого шума». Тут Серёгин ещё и поднажал из последних сил, заметив, что у противника наконец как будто поплыли мозги. Доцент, предельно ускоряясь, в ещё большем темпе форсировал и без того кромешную, всё забивающую пургу между ними. Вдобавок сделал вид, будто всю эту пафосную дребедень кто-то из земных генералов именно сейчас усиленно ему подгоняет во всё больших количествах по каким-то совершенно немыслимым для инопланетян каналам связи. Всегда же важно выступать от имени какого-нибудь предельно важного начальника, а не просто самого себя. Времени разбираться так ли это на самом деле долго ни у кого не будет, а решающий момент окончательного перелома окажется быстро пройден. И торжествующий победитель спокойно усядется на плечи врага. Потом на них беспрепятственно ворвётся в его лагерь, пойдет громить тылы и обозы.
С непривычки проникся отстойным бредом лишь один карла, звёздно-писюкастый малолетний злыдень. Может оттого, что больше уже было некому. Он при этом ещё сильнее встрепенулся, заново, словно в последнем рывке приподнялся в своей так называемой кроватке. Показалось, ещё секунда и заверещит остальной диверсионно-разведывательной группе: « Рота-а! Падъём по полной форме! Спасайся, кто может!»
Должно быть, в полной мере до маленького монстра серьёзность положения всё же никак не доходила. Да, конечно, она слегка обескураживала, а отчасти даже бодрила и радовала своей необычностью и долгожданным драйвом. Видимо инопланетяшка всё ещё полагал, что последнее слово останется за ним. Но всё к тому моменту безвозвратно запоздало. Потому что так и не вдарил заключительный фанфарный гром последнего, решающего наступления на Землю, никак не сверкнула зенитная сигнальная зарница для колоссальных армий захвата несчастной планеты, мимоходом избранной в жертву. А всё потому у них обломилось, что клятые метагалактические фашисты так и не взяли в клещи или в оборот золотую головёнку простого земного доцента околовсяческих, но всё-таки послезавтрашних здешних наук. Хотя она и гудела, от неимоверного напряжения почти разваливаясь на части. А всё равно не склонялась ворогу, глазки ни за что не закрывала, даже в самом полном осадке пребывая, в том числе практически в забытьи. А всё равно выдерживая натиск почти было победившего неприятеля. Врёшь, не возьмёшь! Наш батальон десятерых!
Ни за что не сдавшийся, никоим образом несклонившийся и оттого совсем-совсем потный педофоб Фредди всё бормотал, да бормотал что-то там такое, онкологически-околовсяческое, но поперёд всего важное. Он по-прежнему воспринимал новые и даже крепнущие контратаки безжалостного врага, но и всё ещё не хотел хотя бы в малом уступить, показать, что вот-вот может и сам сломиться и мгновенно осыпаться.
Потом вдруг именно так и сделал. Стал быстро терять себя в навалившихся бесчисленных миражах инопланетных или потусторонних воинств. Из последних, неумолимо тающих сил, уже заваливаясь навзничь, доцент перенёс свой последний и решительный бой не куда-нибудь, а в запредельно дальний сон, где и сам не раз ломал себе ноги, в самое отчаянное забытье, там, где даже волки боятся выть. Надеясь хотя бы отсюда напоследок обойти неприятеля и ударить его в самое подбрюшье. Грохнуть гада при последнем своём издыхании. Интуитивно нащупал самый верный рецепт победы. В принципе, гады так всегда и грохаются. По-другому – никак.
Внешне Серёгин затихал, слабея даже от миражей ураганных синеглазых смерчей где-то в отравленном мозге или в том, что там ещё у него оставалось в верхней части туловища, в черепке. Ему казалось, что все эти спиральные галактики у него даже из ушей стремительно вывинчиваются и выпрыгивают себе куда ни попадя, словно крысы из тонущего корабля. А потом ещё и рассыпаются повсюду без следа. Чтобы, значит, если кому и пропасть – так хотя бы не всем. Тогда, значит, как бессмертные тараканы разбежались.
Повсюду, куда ни глянь, вздымалась насмешливая полутьма - и за высокими окнами и пониже их, в тихом омуте смурного заведения, последнего земного бастиона. При этом она ещё и вдавливалась во все его чёртовы щели, словно вообще никакие, но как бы ещё дёргающиеся. На влажных стенах помещения поблёскивали то ли капельки осевшего и уже умершего дыхания, то ли всё же какие-то непонятные отсверки чего-то вновь нарождающегося. Словно кто-то чрезмерно чуждый поспешно довпитывал в себя последнее изделие целиком переваренного человечества и готовился выпустить на волю собственную детву.
Вероятно, то сам Млечный Путь ссыпался сюда, словно подорванный бархан. Сквозь все семь небесных междуэтажных твердей над головой. Наводя шорох и порождая тот самый едва уловимый шепелявый гул, что периодически возникал и раньше, о чём-то сигналя и сигналя. Кроме того, всё ещё было слышно также, как здесь, в безмерно маленьком кулёчке свёрнутого в рулон земного полуподвала, как-то по-особому зловеще, постановочно-безостановочно работала канализация, многотрудно пропуская бесконечную отшлаковку плавучих, вышних сфер теперь совсем непонятно чего, может чего и не было и нет никогда. Поэтому магистральная прямая кишка ойкумены напоследок безошибочно прорисовывалась даже в полностью обступившем полумраке. Ко всему прочему указанную обстановку сотрясал ещё и мощный храп надёжно, вусмерть отключенной, исчезающей человеческой протоплазмы. Больше никто не шёл ниоткуда на помощь, да попросту и давно не мог.