- У-у-у-у. Мням-мням. Пись-пись.
Что ж, это было вполне переводимо. Папа-бомж весело скомандовал:
- Кажись, дождик собирается. Ставь тару!
Бомжомамка принялась быстро развязывать путы на чайнике, добираясь до ночного горшка где-то под ним, и в сердцах зачертыхалась:
- К-ка-акой каз-зёл чайник поверх вазы вяжет? - Наконец сдёрнула чайник и полностью отвязала долгожданную посудину. – Ну-у, каз-зёл!.. На! Подставляй!
Подставлять что-либо было поздно. Папа-бомж внезапно подпрыгнул с ребёнком на руках, потому что с того потекло. И не просто потекло - а как специально, с мощным напором понеслось, словно сквозь прорванную трубу. Или пожарный рукав литером «А». Реакция мгновенно обмоченного, но всё-таки и видавшего виды папы также оказалась практически мгновенной, потому что натренированной. Он немедленно выдал интегрированный сгусток речевой совершенно непереводимой идиоматики с заимствованием ряда терминов из некоторых земных языков и ненормативных лексик. За словами тут же последовали и дела, то есть, они их словно подкрепили. Лёгкий парашютный хлопок вздувшейся рубашонки - и родная бомжачая кровь оказалась очень быстро катапультированной на ещё несмятую и пока невиданно сухую кроватку. Дитё на скорости зарылось своей огромной головёшкой в матрасик с простыночкой, застенчиво хрупнув шейными позвонками. Но фюзеляж таки выдержал приземление. Ясно, что далеко не первое подобного рода. Потому и выдержал.
Тут как тут мать. Сдёрнула с хлопчика мокрые как бы штанишки, словно с пузатенького танчика. Бросила те чехольчики где-то рядом и затем продолжила развязывать узел с добром, нажитым явно неимоверным трудом. Взросленький карлик, самостоятельно суша кверху мокрую попку, старательно сосал свои мокрые пахучие тряпочки и глядел-глядел неотрывно на обитателей полуподвала бездонными глазками совёнка, как бы слегка приослепшего на свету. Словно бы чуток извинялся. Мол, пардон, господа, вот, обломался невзначай, - попробовал слететь с гнезда на реактивной струе, да как-то немножко неудачно вышло. Бомжики, посматривая на гигантского и откровенно беспардонного младенца, поёживались, хотя по номиналу зачисления в штат ночлежки считались вроде бы и первоцелинниками, то есть, народом калёным, тёртым, мятым и где-то местами даже клятым, а вот погляди ж... Вон - и побежавшие по коже мурашки принялись считать. Некоторые даже ловить их.
Папа-бомж, лишь слегка вытершись от обильных сынулькиных потёков, подвинул табуретку, по-свойски присел к шахматным игрокам и их болельщикам. Не приветствовал - нет-нет, он лишь спокойно закурил сигарету из мятой пачки с надписью «Памир». Но ни на кого старался особенно не смотреть. Важничал. А вот Фредди, мельком глянув на него, не удержался и спросил, по-доцентски интеллигентно, смышлёно шмыгая носом и кивая на ребёнка:
- Твоё произведение искусства?
Папа-бомж дымнул и стал попеременно расширять зрачки, словно дымные колечки:
- А то? Обломись, ежели по морде?!
Бомжик Мухортов, стоя грудью за спинами шахматистов, нагло добавил к вопросу доцента:
- А что он такой карла?.. В смысле малой, а такой огромный?! Перепихан?! Сын полка?!
Папа-бомж быстро подошёл к нему и уверенно ткнул двумя пальцами в направлении глаз:
- Гавкни ещё раз! В ротике покарябаю, глазки на базар снесу. А тебя здеся закопаю!
Бомжик по имени Толик тут вздрогнул, представил сказанное и сразу прервал свою поэтическую задумчивость. После некоторого раздумья вставил любимую присказку, больше которой он, как попугай, никогда, ничего не произносил, да, пожалуй, и не знавал других слов:
- Ой, как же я дико писюнею, Клава!.. – И всё. И как обрубило.
Доцент Фредди невозмутимо рокировался, уверенно поменял фигуры местами:
- Да всё так же, так же тебе, сыщик. Получай, фашист, гранату от советского солдата! Шах-шах! Всё равно тебя уделаю. Отдавай офицера, а то и ладью прихвачу, ты у меня ещё подёргаешься!
- Фредди! Всё-таки ты определённо Крюгер. - Не реагируя на выпады соперника, мрачно отозвался сыщик Осклизкин. - Так и тянешь костлявые ручонки к моему горлышку! Чикатила супротив тебя, оказывается, попросту щенок!
Некоторое время тянулось сравнительное безмолвие, больше никто ничего пока не говорил. Тем более про выходку новоприбывшего жильца. Переваривали. А может, как Толик, тоже пока адресовались исключительно к Клаве. Потому что главное было ещё впереди.
По кадру прошёл небольшой спектральный сбой, но автоматика пилот-камер принялась быстро корректировать помеху. По звуку – осталась норма.
В тишине повизгивали внутрикроватные металлические сетки, потому что это карлик опять суетился, кряхтел, вероятно «а-а» хотел, золотой высокогорный птенчик. Не сиделось дьяволёнку в новом гнездышке и всё тут. Сердечко алкало великих деяний, они всё никак не начинались. Тогда он стал заранее присматриваться, на ком бы их провернуть.