Где-то за полночь, то есть, в самый глухой, в самый трупный час, не сдержавший своего слова и всё-таки безответственно заснувший доцент Фредди вдруг проснулся. Сначала он проделывал это медленно-медленно. Ему казалось, будто кто-то очень настойчиво звал его, вытаскивал из сна, как из болота.
Оператором крупным планом немедленно были предъявлены задрожавшие веки одного из самых важных подопытных фигурантов вновь открытого дела.
Очень интересным могло показаться и выражение глаз доцента в тот момент, когда он их приоткрыл, да и завидел действительно неистовую и тревожную цветовую сутолоку пятен и теней вокруг него, словно мечущихся бестий на потолке и стенах. Однако их выражение лишь внешне казалось как бы сдержанным и почти невозмутимым. Потому что такое его самообладание оставалось неосознанным, исключительно рефлекторным. До него элементарно не доходило пока ничего. Это была тупость оглушённого. Не исключено, что Серёгин просто не до конца проснулся. Вот доцент всё же скосил глаза, а затем и голову осторожно повернул. Только теперь самообладание принялось его покидать. Пошло боковое осознание воспринимаемой информации. Сразу стало заметно по его реакции, что примерно это он и ожидал увидеть, хотя в сам кадр пока ничего особенного пока не попало. В округляющихся глазах от ужаса стремительно закоченевающего главного героя угадывалось что-то действительно серьёзное, можно сказать, вполне обречённое. Однако ничего более определённого в расширившихся зрачках всё-таки попавшейся жертвы разобрать всё ещё не получалось.