Доцент потерял счёт времени, да и по чему его было сверять, часов-то не было, кроме сломавшихся внутренних, биологических. Так что пришлось глаза проглядеть, не сводя их с зыбки, как с раскрытого террариума. Не случайно же оттуда, правда всё слабее и слабее, затихая, уши не закладывая, но ещё шипит и свиристит какая-то огроменная змеюка. Всё равно ещё казалось: только что сбежавшая оттуда анаконда вот-вот накроет из-за угла свистящими удушающими объятьями. Вверху, за полуподвальными окошками наконец собралось сереть, лиловиться, то есть, становиться хоть чуть-чуть но светлее. Одновременно с уверенно поднимающейся зарёй послышались шаги прохожих, сквозь оконные стёкла под потолком замелькали их ноги, зазвенел трамвай, зашумел, заквакал, проносясь мимо, автомобильный чащобный зверь.
Лишь теперь, когда и некоторые обитатели полуподвала принялись, покашливая, с переменным успехом выбарахтываться помаленьку из своих персональных омутов, Фредди встал и, крадучись, подошёл к зыбке. Заглянул. Пусто. Даже соски не было, что показалось особенно возмутительно. Лишь мокрые штанишки в уголочке. Но не драные, а совершенно целые. Аккуратно сложенные! На редкость аккуратно! Мокрые же вполне возможно от пота! Да и мокрые ли?! Однако щупать-нюхать почему-то не хотелось.
С совершенно гудящей головой, дико обалдевший Фредди доплёлся обратно до своего места. Рухнул на скрипнувший и сразу прогнувшийся матрас, поспешно отяжелел, бегом, по настоящему, пошёл ко дну. Лишь тоненькая струйка поспешно обрывающихся полумыслей-получувств ещё тянулась вслед за ним, в его воронку. Словно пузырьки обрывающихся кошмарных намёков на сны.
Но и в глубине тектонического желоба забытия спасительных обманок-сновидений всё равно не находилось. Тут жидкой ртутью мерцала и струилась илистая мгла, какая-то невзрачно, круто жиденькая, но без просвета. По-прежнему что-то куда-то и почему-то сыпалось и гудело, будто в вытяжной трубе вентиляции после залпового и особенно большого зловонного выброса. Но звук всё-таки исходил скорее отражённым, мгновенно гаснущим в памяти. Субъективно это различие ровно таким же оказалось, каким кухонная вентиляция отличается от протяжки в гигантской аэродинамической трубе, например, модели какого-нибудь бомбардировщика или истребителя.
В тот самый момент, когда Фредди наконец полностью терял сознание, может быть во сне, а может ещё и в дурацком наяву, над могущественной пост-младенческою зыбкой будто сверкнула шаровая молния, запахло озоном, а также всеми известными и даже неизвестными ионами. Быстрой и рыхлой лавой просыпался последний остаток в невидимых песочных часах.
Отлетело, отсвиристело и отсвистело действительно всё что могло. Даже брезгливого буркотанья не осталось. Нечисть растворилась совсем-совсем без следа, в том числе и без брызг. Посюрчала и побухтела только напоследок. Никто из бомжиков, временно потерявших сознание, а теперь только отчасти просыпающихся, даже и не вздрогнул. Ребятишки не могли даже осознать, что его, своего любимчика, они на какой-то момент всё-таки потеряли, но никто об этом даже не догадался. Лишь потому не всплакнул и не высморкался горько. Может и вправду только потому, что они всегда как бы спали, никогда по-настоящему не просыпаясь?! Во сне же более глубоком, ночном, плачут только когда шалят гормоны. С другой стороны, откуда гормоны у бродяг?! Они-то и бомжики лишь потому, что когда-то в жилетку своему начальству никогда не плакались, а сморкались с удовольствием и от всего сердца. Впрочем, что только по жизни не приснится живому существу! Даже то, чего не было или только могло быть.