Бомжики, чёрный хлебушек жизни, обмылки человеческие, изысканная дельтапланья пища, они же амбра, остро пахнущие обделанной судьбой человеческие доходяги, грустные и весёлые подонки, они же зловонные скирдятники… все-все они сидели себе по обе стороны длинного и металлического, словно прозекторского, благотворительного стола. Словно слегка растревоженные полусонные шмели. Зудели и соответственно заодно смердели. Болтали во рту языками (такими длинными отростками мышечной ткани во ртах), притом, обязательно в разные стороны. И с неограниченным числом степеней свободы. Чесали единственным, что ещё чесалось. Просто так, без особенных поводов и последствий. Некоторые субъекты, едва проснувшись, пытались перекинуться в картишки, но теперь при столь прискорбном известии о потере бойцов первой линии обороны замерли и одубело посматривали друг на друга. Кое-кто, никуда и ни на кого не глядя, продолжал невозмутимо сдавать колоду, что-то бубня под нос. Наверное, вновь отключался в фон, как бы спасался, не в силах понять происходящее. И принять новый расфокус ещё туже окружившей среды обитания.
В стороне бомжомамка впроглот, до дыма из рваных трусов, курила заначенный ядохимикат, но только совсем масенькую, утреннюю крутку, весь-то день ещё впереди, и что-то злобное в лицо бросала всем, шипя сквозь редкие зубы. Несомненно, означенную леди Кры опять чем-то не удовлетворила мужественная половина её замечательной семьи, которая с утра тоже, но пораньше, принялась заряжаться, как и вечером. Ослепительное яркое чадо, знойный, выхлопной продукт чащобной бомжиковой любви, как ни в чём не бывало, восседало в летучей зыбке, словно в неостывшем кресле командира экипажа. Оно, воодушевлённо манипулировало в ротике всё той же подозрительно прочной, крупнокалиберной соской (с виду всё-таки соской, несмотря на то, что стволом или соплом вовнутрь). Пристально взглядывало оно на всех своими как бы бессмысленными, точно страшненькими, а теперь ещё и победоносными глазыньками - так что, взяли, гады?! То ли ещё будет, о-ё-ёй!
Затем по-хозяйски пересело на синеватые исколотые мамкины ручки. Эти-то уж не подведут никогда. Ни дать ни взять - новый исихазм, точнее умиление.
Оператор запечатлел исторический кадр в реальном диапазоне и принялся резвиться с отражённым светом из его теперь вполне земных глазок.
Фредди, поёживаясь от ночного воспоминания, незаметно поманил к себе друга-сыщика. Тот нехотя перестал сдавать колоду, уж очень настойчив и перепуган с виду показался ему доцентушка, и приблизился. Серёгин тут же принялся воспалённо нашёптывать приятелю про свои ночные наблюдения за милыми метаморфозами добродушного дьяволёнка из их общей коммуны, вновь как бы смиренного, почти ручного и нарочито безоблачного.
Объектив, откровенно заскучав, лениво додерживал туземцев в фокусе и центре плана. Режиссура явно провисала. Вновь приходилось выезжать на том, что было.
Укрупнять. А потом разукрупнять. Заполнять время. В общем и целом, миссию свою исполнять!