- Ну не скажи. Смотря какой палец или тем более палка. Да и кривые получше прочих.
- Ой, мама Клава, как же я дико описюневаю! – Толика полуподвальные трепачи довели до того, что он несколько отошёл от золотого стандарта в своей единственной жизненной формулировке. И даже, поддавшись примеру, аналогично залез в район собственного кармана, вдруг хотя бы сейчас, в потоке всеобщей прухи, обнаружит стародавнюю пропажу. Увы.
Преходящим, взаимоперетекающим получалось всё-всё заново и без исключения. Повально теряло формы и прочие очертания. Буквально, что ни возьми. Всё-всё это, злокачественно и мимолётно прущее мимо, внезапно оказывалось никчемной перестроечной загогулиной, тупым символом, чем-то неумолимым под знаком конца. Sub specia finis! Да и только.
Чего именно символом и знаком - это-то наиболее любознательным из них как раз и предстояло выяснить в решающей части грозящего вот-вот прорваться заключительного аккорда посреди окружённой со всех сторон обетованки без определённого места жительства. Его триггер был снова запущен – массовый приём ударной дозы чудодейственно озверевающей девушки «синеглазки». Разумеется, подопытные бомжики и на этот раз принимали её не совсем по своей воле. Точнее, теперь совсем-совсем не по своей. Казалось, сама судьба вливала её им в глотки, как расплавленное олово пред очами святой инквизиции. «Пейте, козлики, пейте! – хитро журясь, словно бы говорила эта басурманка – иванушками станете». Но даже и после того, как жутко обожгло даже их луженые глотки, замечательно взведённое до упора полуподвальное сообщество по инерции тупо всё ещё посматривало перед собой. Особо в деталях уже не различая, но тем не менее по-прежнему воспринимая в поле быстро туманящегося зрения застенчиво возлегающую перед ним двуногую жучку ламехузу, непроизвольно и безадресно источающую всякое такое для неугасимого поддержания всякого такого же. Хоть бы и у всех подряд. Потому что пока не разорит в прах-дым и этот муравейник – не успокоится.
В зависшую паузу зыбкого бездействия прямо по центру мизансцены как раз вовремя подрисовался хронически певучий бомжик Мухортов. Он умело перенаправил что-то не то заблеявшую отару совсем другой лощиной. Сходу переформулировал волнующемуся поголовью иную, куда более сокровенную тональность бытия. Да и не царское это дело, на полуголых во сне бомжих засматриваться и обсуждать, как бы прекрасны, благоуханны и обворожительны они при этом ни казались. Лучший певчий полуподвального хора мальчиков-ебунчиков опять затянул сокровенную, на мотив «Орлёнка» времён нескончаемой гражданской войны в разлюбезном своём отечестве:
- Меня-а называ-али в отря-аде козлёнком…
Тогда всё равно возбудившийся и оттого как никогда музыкальный коллектив полуподвальных антропоморфов, дружно чеканя просаженные глотки, зверски, с какою осталося душою подхватил:
- Менты на-зы-ва-ли козлом!
- У власти козли-иной козля-ат миллионы и нами гор-дит-ся страна!
По новому поводу усугубились намного более. Благодаря корытцу синеглазого озверина вновь началась массовая переинкарнация козлят в козлов, иванушек в интернейшнл. А также в прочих неведомых зверушек. Очень похоже было на то, что так начинался самый последний падёж земляной экзистенции. Поскольку человеческое существование, словно укушенное межгалактической мамбой, к этому времени устало метаться по всем своим схлопывающимся, точнее втягивающимся координатам. И тем самым само себя привычно вгоняло на тот свет. И если бы он не убегал так профессионально, да ещё зигзагами, давно бы там обосновалось.
Подробностей той замечательной агонии было счесть не перечесть. Подобное кололо, циррозило подобным. Частью сразу сваливаясь в пике. В то же время другой частью само привычно раскалывалось. Дьявольский эксперимент произвольно и словно бы непредсказуемо сворачивал к давно предопределённому финалу. Всех лабораторных крыс, постепенно, по мере отработки, а может и сразу, полуфабрикатом выбрасывал на свалку. Фактически выгружал.
Кто-то начинал самостоятельно плавать в бездне свободного падения, даже с понтом раскидывал руки-крылья. Кто-то сразу уходил в неё камнем. В затяжной, без раскрытия. Бездна исправно, как ей и положено, принимала всех чудиков. При всём природном богатстве выбора другой альтернативы ни у кого не оставалось. Со всех сторон один цирроз и одна дорожка! Так же и сверху донизу. Народ отчаянно зевал и вырубался, покоряясь, слышались последние не то вскрики, не то всхлипы: