Тем временем даже камыши делали на уносящегося мимо следователя стойку и тут же завядали. Не говоря о разочарованно промелькнувших и пропавших дамах и прочих мифических персонажах, также по ходу впавших в недоумение. Поскольку с ненадёжным проходимцем надо было что-то делать. Нельзя же существовать одновременно в двух пространствах. Потому что иначе пришлось бы и их объявлять несуществующими.
Безнадёжно перемудривший Авк ревниво размышлял по поводу неизменно и повсюду следующей за Шаховым сносшибательной ауры. Может то и был запах победителя?! Да-да, профессор был почти убеждён, что именно так и должно пахнуть от нынешних молодых, наглых, да упёртых хипстеров, идущих по головам - вперёд и вверх, к зияющим высотам повсюду вздымающейся Вертикали.
От такой обидной мысли красноватые, с прожилками, профессорские ноздри брезгливо дрожали и одновременно морщились. Его кустистые брови нервно сдвигались и раздвигались. В душе этот мудрый кентавр терпеть не мог тех, кто обходил его на повороте, да, нисколько не таясь, торжествовал при этом. Мальчишка следак похоже обошёл его, самого профессора Авка. Да что там - вчистую обскакал, в открытую, торжественно и нахально. Хоть и не говорит ничего такого, не подчёркивает, но зато вон как фактически насмехается, тонко, почти незаметно и потому особенно издевательски!
Так что помимо гордости за свою школу, за всё-таки выучку, тут откровенно примешивалась и вполне объяснимая досада на чересчур резвого и бессердечного ученика. Слишком уж тот поднаторел в своей столице, профессионально не верящей ничьим, тем более человеческим слезам. Гамма взаимопереливающихся гордости, досады и обиды поистине обуревала профессора. Однако Авк попытался скрыть своё нервное арпеджио, сломанный аккорд его лебединой песни. Чтобы никто ничего не заметил. Иначе почему бы тогда, несмотря ни на что, дважды доктор наук оставался трижды мудрым?!
Тем временем другая аура - всёвозрастающего напряжения от повсеместно прорывающейся сюда ирреальности - проявлялась у некоторых реальных предметов и явлений, у конкретных субъектов всё более разгоняющегося финального действия. Эта аура всё истончалась, да истончалась, не в силах сдержать потусторонний напор. В любую минуту могла прорваться. Тем не менее, пока держалась. Всё остальное оставалось безмерно пассивно, оно постепенно растворялось в наливающейся лиловой, разумеется, фоновой пустоте. Словно бы кто-то невидимый заблаговременно уплощал, разглаживал и неспешно свёртывал явно неперспективные фигуры. Словно картон сгибал их бытие, а потом крепко зажимал шторку в отслеживающем объективе, оставляя на их долю лишь подконтрольные чмоки в диафрагму. С последующим уводом в затемнение. С перемасштабированием в точку всех деятелей отползающего в ноль, полностью отработанного существования.
Неформальные, хотя и по-прежнему непонятно для чего аккредитованные при Ближней, фильмотворцы вовсю принялись накручивать себе один нарождающийся сюжет за другим. Ординарцы из числа осветителей и помрежей просто не успевали пиво таскать. Как и их самих потом таскали на допрос к следователям. Но что делать-то было?! Тут такая фактура понеслась, что только успевай повёртываться, да осмыслять. Чаще, разумеется, - домысливать. Никакого пива не хватит!
Согласно до сих пор не вполне проверенным данным, бой, внезапно сорвавшийся с предохранителя, произошёл даже не на рассвете, как по уставу положено, а где-то ближе к закату, к началу темноты. Да и не сам по себе начался, а именно из-за некоего самопроизвольного внутреннего сброса скопленного напряжения или соскока с него. Конкретно - от внешнего пустяка он взял и понемногу, с протягом, грохнул. И рассыпчато прокатился по всем местным горизонтам.
Всё понеслось под откос из-за щелкунчика вездесущего, из-за слишком уж додельной чиновной бабки Изабеллы, до тех пор засовывавшей свой нос куда ни попадя, пока однажды не достало сил выдернуть его обратно. Нервы-то у всех и без того были напряжены до предела.
Бабулечка ещё та комсомолистка была на самом деле. Блуждающий вызов новым устоям общества. Один только внешний вид мог впечатлить кого угодно. Зимние вязаные шапки носила и летом, в жару. За нею часто дребезжала маленькая тележка с рюкзачком, набитым ридикюлями. Юбка или платье на ней всегда по диагонали скособочены. В качестве дополнительных опций - тощий зад, истончённые ручки-плети. Глаз не оторвать. И поистине непередаваемые улёты в самой речи непотопляемой сталинистки. Мультяшная старушка Шапокляк до Изабеллы откровенно не дотягивает. Прежде всего, статью безумной и неугомонной активистки, никому не дающей проходу.