По молодости и даже вполне зрелые года, оставшись незамужней, Изабелла поначалу отчаянно блуждала, липла ко всем мужикам без разбора, устраивая им весёлую жизнь. В туземной великосветской тусовке у неё появилось соответствующее прозвище: «рыба-прилипала». Но когда она его слышала, то страшно оскорблялась и вопила, топая маленькими ножками стареющей девочки: «Как вы смеете так отзываться о личном секретаре губернатора?! Доиграетесь, негодяи! Всем покажу кузькину мать!». Некоторые негодяи, попавшие ей под горячую руку, испуганно соглашались: «Хорошо-хорошо, не прилипала. Но может тогда рыба-пила?!». И сходу бросались наутёк. Потому что рыбка превращалась в белую акулу.
С течением лет страсти Изабеллы по противоположному полу претерпели значительные метаморфозы вплоть до перехода в супротивное состояние: «Так не доставайтесь же вы никому!». Ясно стало, что отныне своего Аристотеля она никогда не оседлает. С тех пор теперь уже воинствующе асексуальная боевая бабка в никогда прекращающемся гневе бывала не столько страшна и мстительна, сколько пугающе непредсказуема. Никто и никогда в точности не знал, чего можно ожидать от неё в любой момент времени. Отмочить старушенция могла какой угодно фокус и всё ей сходило с рук, хотя давно уже не считалась секретарём губернатора. Зато оставалась «агентом влияния», да ещё каким и какого!.. Особенно полюбила Изабелла ломать приятное времяпрепровождение простым и честным людям. Особенно служивым, которых невзлюбила почему-то больше всех и всей душой. Они и прилепили бывшей рыбе-прилипале более меткое, второе прозвище: «Кайфоломщица». Оно граничило не то что с некоей должностью, а скорее с общественным призванием: хоть кому-нибудь, но кайф обязательно сломать, по меньшей мере, чтобы никому жизнь мёдом не казалась, а массы наконец успокоились.
В почти подступивший час Великого Перелома, внезапно, в полный рост обозначилась вот эта самая неукротимая кайфоломщица Изабелла, лучший в мире триггер в старушечьей оболочке, неутомимый секспольский радар со свечкой наперевес и со всегдашней партийной претензией обломать любое удовольствие у кого угодно, невзирая на чины. Не исключено, что именно она, а не таинственно медливший аватар Кремля, послужила подлинным аттрактором или триггером всего, что произошло потом. Тем самым затравочным, провокационным клоном, той самой блуждающей и озверевшей маткой, от которой любой финальный очистительный мордобой и должен был начаться. Именно на неё подрощенные зомбяры в конце концов всё-таки не удержались и кинулись, ляская и щёлкая чем ни попадя.
Погиб славный щелкунчик по имени Изабелла на конкретном боевом посту конкретного общественного служения – обнаружения пока только начинающейся секспольской, а может и какой-нибудь другой чрезвычайно опасной пандемии. Щелкунчик легко и походя защёлкнул самого себя. Всё остальное щёлканье сходу ко всем приложилось, эффектом падающего по костям домино. Отчего больше ничего и не понадобилось. Так что пандемия или эпидемия чего-то такого ужасно опасного всё равно как бы началась. Как ей и положено было.
Изабеллу Шумилину отправили на тот свет, в страну вечной охоты буднично, примитивно, без всякого смысла, как чаще всего и бывает. Попала она туда конечно вовсе не случайно, как бы ни выглядело со стороны. Давно нарывалась. Целеустремлённо и планомерно.
Совсем подвинувшийся на руководстве тайными силовыми операциями Виктор Николаевич Петриевич, бывший швей-моторист, а ныне завзятый мистер Кольт, по причине позднего вечера находящийся в не совсем правильной форме, - он-то и не уследил за одним из своих отморозков. Тот дико и бессмысленно забавлялся, словно пацанчик, свинчивая и навинчивая глушак на ствол. Рядом в тот эксклюзивнейший из моментов навязчиво повизгивала и соответственно поднимала хлипкий градус бытия крутая тёлка из группы связи.