Тут словно щёлкнул стартовый контрольник. Естественно - по голове. И тогда - то ли взлетел-таки тупой доцент, то ли просто тупо повалился тою головой, но наверх. Пробивая снизу уже затягивающуюся полынью. Нет, всё-таки полетел. Его всё-таки научили «Free at last» делать, да ещё и «faster». В то же время и не как во сне полетел. Не наподобие того как в лифте бывает. Однако и птицам и даже дельтапланам правительственным так никогда не летать. То есть, взмывал натурально, сам по себе, за счёт себя самого, то есть, вроде бы по-настоящему. Или, продув все цистерны, сбросив все балласты, стремительно всплывал как подводная лодка к солнцу. Или утопленник под телекамеры.
Серёгин только с лёгким содроганием провожал назад, прохрупывал, легко пропускал сквозь сердце холодные-прехолодные железобетонные перекрытия междуэтажных перемычек всех семи небесных твёрдых сфер своей несчастной бомжачьей планеты. Хруп-хруп-хруп-хруп-хруп-хруп-хруп. Ровно семь раз прорвались околоплодные оболочки нового кластера! Пропуская в почти замерзшую полынью, в быстро заволакивающееся окно небывалых возможностей. Однако оставался по ходу и гнилой такой, вполне себе земной вопросик. А почему это здесь бесплатно раздают лишь одно это сексо-подобное движение - взлёт-падение?! Или ныряние. Туда-сюда, туда-сюда! А всё остальное, кроме этих тупых фрикций по жизни, что – и в самом деле смысла не имеет?! Да и имело ли когда?! Туда-сюда, туда-сюда! Это и есть жизнь?! Охренеть! Другого ничего предложить не можете, астральные уроды?!
Словно подранок, доцент зигзагами уходил ввысь в обмоченных штанах, якобы спасаясь от прежнего земного бытия, выставившего ему вслед все свои завидущие перископы, а также торпедные аппараты. И даже специально подвсплывшего со дна, чтобы удобнее было палить вдогонку. Рядом летел крепко обозначенный конвоир, крутой и радостный мальчик из нездешней фирмы, заботливо поддерживая пахучего дядьку под локоток. При новых усиливающихся сомнениях Фредди в самом себе его сквозное стартовое движение естественно замедлилось, штаны всё стремительней высыхали. Хотя доцент как будто с большим напором продолжал повторять теперь уже коронный аусвайс: «Я свободен! Free at last! Наконец свободен! Где там мой новый концлагерь?!» - то самое «почти», без какого-либо явного участия с его стороны, стремительно разрасталось, пухло, тянуло вниз. Оно давало множественные метастазы, а точнее, побеги. Он явно не до конца верил в полную свободу своего полёта, что он действительно как никогда свободен, но ничего, абсолютно ничего не мог с собою поделать. Так и тянуло вниз, к родным какашкам. Чем далее так всё происходило - тем более иссякал и размывался волшебный светящийся колодец в небо, порастал тиной заветный портал в саму бесконечность. Растягивалась, рвалась и улетала налетевшая было прочная сеть на его мозгах. Внутри доцента появился сильный и тёмный нисходящий поток, всё более уступающий восходящему. Бывшее окно возможностей возвращалось в прежний облик проруби с плавающим дерьмом. Именно сюда засасывало несравнимо как сильнее. Падать-то и загибаться всегда легче. Туда, где родился и должен был наконец сгодиться.
Вот тут-то, на самом интересном моменте, как и положено во сне перед пробуждением, она и грянула, вся последующая нештатка. Не с кем-нибудь, а с неуязвимым конвоиром, только что надменно словно монах поучавшим искусству единственно правильной жизни, а теперь взявшимся плотно сопровождать доцента в эту самую лучшую жизнь. Он только что ещё взмывал рядом с доцентом, словно птенцу подсказывая как правильнее всего преодолевать это вонючее земное притяжение. Он как могучий дельтаплан ещё увлекал жертву в самую-самую высь, за стратосферу, прямиком на геостационарную орбиту, в блестящую точку, зависшую аккурат над всем домом и бомжиным виварием внизу, как тут вдруг что-то резко и страшно переменилось в облике и самом состоянии бесстыдно звёздного мальчугана. Причём не заладилось как-то совсем уж конкретно.
Пришелец жутко побледнел, его стало швырять из стороны в сторону, потом нештатная болтанка усилилась. Парнишка принялся дрожать как напуганный щенок, только что написавший на ковёр хозяевам. Через секунду так и вовсе слинял, почти наполовину свернулся. Принялся лепетать что-то и вовсе несуразное, кажется, просил гражданства полуподвала, узником совести себя называл, паспорт местный хотел попросить. Остановился, завис окончательно, потом, что-то невпопад переспросив, хотя ему никто ничего не говорил, начал издавать звуки говорящей цирковой собачонки: «Уа-уы-ы!.. Уа-уы-ы!..». Теперь его тем более никто бы не понял. Тогда несостоявшийся звёздный пропагандон заметался, словно раненая в попу канарейка в клетке. Даже совершил последний дикий прыжок на доцента, словно пытаясь вмазаться в него, впрыгнуть или влезть, но таки спастись. Затем отскочил, словно разрядившаяся и сильно поблекшая шаровая молния, побывавшая в объятьях чёрной дыры.