Глава 31. Боль и страданья мотыльков
Глава 31. Боль и страданья мотыльков
Отъезд от окна полуподвального помещения ночлежки - здесь, за ним, темно, вечер или может быть даже ранняя ночь. Нет, всё-таки поздний вечер - люди-то ходят и ходят, машины шуршат и шуршат, мелькают в самых разных направлениях. Фиксация общего плана. Потом среднего.
Наезд в окно. Расстановка деталей. Локализация основных фрагментов действия.
Настырным соловушкой акало, заливалось беленькое, но таки чем-то странным подплавленное и снаружи простенькое радио на стенке. Зачвакали что-то невнятное но настойчивое маленькие и довольно едко отзванивающие колоночки по обеим сторонам от него. Особенно, до дрожи мозга костей, пробивали низкие частоты. Иногда от странных сабвуферов наводился откровенно ступорящий стереоэффект, как бы прихватывающий на месте и врасплох. Вдобавок какие-то иные приборчики тихо шуршали в глубине стенок, непонятно чего ещё добиваясь. Если и крысы, то явно на службе.
Тем временем бомжики, закалённые всеми эффектами жизни, как ни в чём не бывало, занимались себе своим делом. Бывалый народ не пронять. Всерьёз, увлечённо и долго поделывали кто что. Четверо в основном играли в карты. Когда играешь в карты, да на деньги, ясно, что ничто отвлечь не может. Картёжничали Жорик, он же Джуниор, Мухортов и Осклизкин. К ним присоседился и Норкин, вновь то людоедский дельтаплан поминавший к слову и между слов, то, что ему кое-чего на один раз осталось. Это в конце каждого высказывания, как мантру. При этом по его лицу и впрямь было видать, что не делал он этого давно или даже очень давно. Вероятно, берёг себя от хищных дельтапланов, чтоб не унюхали. Это было так по-человечески понятно, что любому могло захотеться.
Друг Колик болел себе рядом, мотая головой. Такое обстоятельство не слишком было понятно, за кого или за что он так натурально убивался. Командир эскадрильи, он же бомжопапик, опять передозировку схватил, причём, играючи. На предельном форсаже чуть ли не вокруг лампочки небрежно барражировал. Пыль обметал влажным выхлопом из ободранного носа. Напоминал большую, распухшую от яда, но куда-то ещё рвущуюся муху. Опять «вперёд» командовал. Вновь сам себе кричал «гип-гип-ура». Даже изображал зенитную пальбу по самому себе любимому в облаках. От турбулентного выхлопного следа за ним у всех прочих обитателей полуподвала слезились глаза и чесались уши.
Если у тебя нет паранойи, это вовсе не значит, что за тобой не следят. Именно так понимал сейчас своё пребывание на белом свете широко известный в подвальных кругах Фредди-доцент. Он как обычно валялся на застеленной кроватке, обуреваемый хронической и глубокой депрессией, а также маниакальной подозрительностью ко всему окружающему миру. Точно, совершенно точно знал он прежде всего то, что умильный карла, забавный вурдалачик-мальчик ещё более внимательно следит, неотрывно наблюдает за ним и только за ним одним. Такого куратора никак и никогда не потеряешь, как и он тебя. В то же время такой сам кого угодно потеряет, но пока не планирует. Где-то за чёртой, за восстановленным магическим, но вполне жиденьким спасительным кругом вокруг Серёгина опять приглушенно, но всё более остервенело, скреблись подручные его основного преследователя - Вий, да вновь оживающая панночка. Терпеливо дожидались нового урочного часа. Чуяли, как совсем-совсем близко по эту сторону, буквально через стенку, трепыхается самое для них лакомое, самое живое, самое сокровенное – обделанная страхом душа человечья. Совсем немного - и можно будет схватить и перетянуть к себе трепыхающуюся птичку. Тогда и попировать вновь и вдоволь!
Черта между миром живых и миром мёртвых пока не сильно проминалась, а также почти не продавливалась. Тем не менее, щупать себя она уже не просто позволяла, а вела себя гораздо податливее, чем в первый раз. Эта черта теперь пальпировалась чрезвычайно охотно, даже похотливо, чуть ли не подставляясь всеми интимными зонами, особенно пузичком. Это-то как раз более всего и тревожило доцента. Поскольку могло быть и наверняка являлось признаком чего-то очень и очень нехорошего. Естественно для мира живых. Если условная граница с миром мёртвых всё же падёт, стенка упадёт хотя бы в одном месте - не поздоровится всем живым, в пустой свой след трепыхающимся. Поэтому остальным, всё ещё безмятежным постояльцам очерченного нечистью подвала пора было что-то предпринимать. Кому угодно из них. Любому, кто взять на себя такую ответственность нисколечки не побоялся бы.