Клины стал ловить доцент вполне конкретные, со всякими пришлыми глюками, разумеется. Чуть позже стало казаться, словно кто-то бросает его в пропасть и заставляет плавать в пустоте самостоятельно. Даже где-то там летать. Большим чёрным птеродактилем-дельтапланом с могучим мотором в подхвостье. При этом заставляет кушать людей. А он уже не может, ибо противно стало. Не привык так много потреблять тошнотворной гадости. Но надо, увы, если уж хочет сделать карьеру. Да вознестись по-настоящему. Другого способа ни для одной твари не предусмотрено, не прописано не только в билетах, но и в контрамарках на этот свет. Только с разбегом по склизким головам, да с намотанными кишками друзей и врагов.
Конкурентка кузькиной матери бомжомамка леди Кры штопала то что у неё по-прежнему называлось юбкой. Когда Фредди было запел, то есть, заорал, потом, дико озираясь прижался к водопроводной трубе, а затем и дурной Жорик присоединился к нему, она сказала со своей хронической, будничной злобой и на манер супруга:
- Атставить песни! Отца разбужу, он вам глазки прояснит на раз! Ага-ага, своего родите, мудилы. - Это она на слабые попытки чего-то возразить.
Видно бомжиная красотка с детства умела вертеть мужеским полом и не только по часовой стрелке. Потому-то и родила однажды в ночь, не то сына, не то дочь. Не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку. Однажды даже похвасталась, какого веса родила своё сокровище: «Четыре двести!». Немного подумала и добавила: «С костями».
Игроки за столом и ухом не повели, хотя маленько и вздрогнули – ни себе чего, заявочка! Нет-нет, рожать они сюда не подписывались! Осклизкин, это который сыщик, давеча на возвращение блудного зверушки особенно не реагировал. Две странницы вечных, педофилька с педофобкой по старой профессиональной привычке его когда-то интересовали исключительно как объект криминального расследования. Поскольку же такие изыски для него считались далеко в прошлом, то это его как бы не очень интересовало.
Только друг сыщика, неимоверно проницательный доктор Ватсон, по кличке доцент Фредди, иногда догадывался, что показное безразличие бывшего следователя уголовного розыска всё-таки не столь простое, каким подаётся. Ему казалось, что глубокий ум сыщика, который никогда ни в одном кабаке не просадишь, всё равно занялся разгадкой страшенной тайны века. Основание для такой догадки у Серёгина всё же было. Уж больно молчаливым и сосредоточенным со временем становился бывший гений захолустного сыска.
Неспроста и это всё, ох неспроста. Но кто в это, - в то, что сыщик потихоньку возрождается к прежней деятельности и вновь пытается взлететь над людьми, то есть, провести и в бомжачьем виварии какие-нибудь следственные мероприятия – кто мог бы в такое поверить в ситуации, когда становилось всё хуже и хуже, а помощи ждать было точно неоткуда?! Между тем непостижимый доктор Менгеле-юные-годы только-только начал над ними свои бесчеловечные опыты в их новейшем и комфортабельном мини-Освенциме?! В новом целеполагании и с новыми смыслами вокруг да около. Что же тогда ожидало их всех потом, когда окажется поздно давать отпор вконец распоясавшейся зверушке, вылупившейся новой личинке непостижимой власти над людьми? Тем более, следствие там какое-то затеивать в пустой след, когда поезд уже совсем разгонится и та личинка уже шпалы начнёт пожирать за собой.
Тут умный дурак, он же бомжик Норкин взялся опять говорить, да со сталинским акцентом. Лучше бы он этого никогда не делал. Да разве дурак послушает кого-то кроме себя умного?!
- Итак, товарищи, а также господа. Сообщаю новость последнего часа. В горах новый хищный птица появился. Дельтаплан называется. Всех кушаит. Савсем кушаит. Вчера смотрю - человека несёт. Три раза стрелял, пока не бросил. Вах-вах… Хи-хи-хи.
- Голубь ты мой описюнелый, - вздрогнул сыщик, - если бы только знал, как ты мне… да сил моих больше нет!.. Когда же последний раз пописаешь?! Действительно как птичка, поёшь и гадишь одновременно. Тошнит.