Впрочем, любая тётка с базара скажет – а молча! И будет права.
Глава 36. Глюки как сны и наяву
Глава 36. Глюки как сны и наяву
Должен признаться, я не всегда был гением. Когда-то был вполне нормальным, как и все перебивался от стипендии до стипендии. Плюс подрабатывал в аварийке горгаза. Напарником в моей смене трудился бывший офицер подводник Фёдор Иванович. Ночью в ожидании вызова мы вместе с водителем полёживали в комнате возле диспетчерской, а Фёдора Ивановича в ночь одолевала тяжёлая агорафобия. Он забирался в подвал, в самое сплетение канализационных и водопроводных труб, размещал на них бушлат и только в условиях, напоминающих сумрачное чрево подводного крейсера был в состоянии немного поспать. На него капал конденсат с труб, шипело давление через прокладки сгонов и задвижек, сочилась отовсюду гниль и ржа, но для бывшего старлея это был уголок воистину обетованный и только там ему получалось покемарить. Фёдор Иванович полностью успокаивался лишь в условиях, напоминающих ему утробу лежащей на дне океана, может быть и потопленной подводной лодки, как нельзя более защищённых и комфортных. Сейчас мне кажется, что тут примешивалось и что-то глубоко национальное, присущее только нашим людям. Видимо состояние беспросветной безнадёги, столь свойственное русскому человеку и давно ставшее буквально архетипом его психики, убаюкивало его словно в животике мамочки. Его всегда настораживали и не давали спать солнце, цветы, улыбки, зелень, пляж, свежий, ароматный ветер не из воздуховодов. Всё это пугало его вплоть до панических атак, тогда он мог сразу после возвращения с вызова поспешно залезть в свои капающие мраком глубины. И только там успокоиться, подлечить психику.
Глядя с высоты своего положения и какого-то количества прожитых лет, я понимаю, что такой архетип затравленности вполне может быть разбужен в любом человеке, даже самом преуспевающем. Не случайно поза «зародыша» во сне свойственна подавляющему большинству граждан, узнавших почём фунт лиха. Когда степень неизбежной задолбанности жизнью переходит определённый порог, непременно появляется чувство загнанности и обречённости. Обрусевают даже иностранцы. И они теперь могут не стесняясь поплакаться в жилетку первому встречному - на судьбу-злодейку, на несправедливость начальства, на чёрную неблагодарность детей и чёрствость подружки жизни. А то и забиться куда-нибудь подальше, в самый глухой угол, в тайгу или к океану. Даже сибирская каторга теперь не кажется такой уж страшной. На фоне подозрительно цветущей и пахнущей жизни.
Вероятно и мой глубинный «архетип подводника» сейчас проснулся и разгулялся во всю мочь. Я дошёл до такой степени, что даже стал жаловаться на жизнь своему куратору Борману, естественно, на заднем сиденье его номенклатурного катафалка. Говорю навскидку, общо и примерно так: мол, заколебали меня с некоторых пор некие человекоядные глюки, причём как сны, так и наяву. Может и впрямь я такой уж лютый грешник, что на богово дело позарился и это всё - мне и есть наказание за содеиваемое?! Дерзнул на солнце полететь. Потому-то крылышки и полыхнули синим пламенем, аки на диаволе.
Теперь вот сижу, прикидываюсь обгорелым Икаром, исповедуюсь. Смешно сказать – кому. Толстокожему куратору. Носорогу в звании обергруппенфюрера. Впрочем, слушает партайгеноссе чрезвычайно внимательно, поблёскивая недоверчивыми носорожьими глазками. Видимо тоже не один раз побывал на борту затопленной подводной лодки, а может и сейчас там отдыхает.
Обрисовал я в качестве наброска и некую клиническую картинку из будущего учебника про свою историю. Про то, как уж три недели, с самого начала рокового эксперимента мирового значения, ночь через ночь, регулярно является ко мне один и тот же парализующий сон.
Будто бы некий прожорливый монстряка залегает на обочине, и не простой монстр, а самый настоящий чуть ли не Фредди Крюгер с длинными когтями и прочими милыми подробностями. Я же не признаюсь куратору про его прототип из яви, Оксанку, леди Ксю. Далее докладываю, что поджидает меня он, то есть, она, на этой обочине также не просто так, а подозрительно неутомимо, то есть, всегда. Я же, дурень, всякий раз, как заговорённый, останавливаюсь на своей «Мазде» именно возле него. Резко, с размаху, словно вкопанный. Даже когда не хочу, но всё равно глохну именно там и тогда. В любую погоду, даже когда солнышко не греет, не расталдыкивает свои лучи по белу светушку и никак не припахивает весной. А всё равно попадаюсь в лапы к зловещему типу в неотразимом девичьем обличье.