Таскали, таскали потешные таракашки, а на самом деле как бы умные, точнее, в меру пронырливые бомжики Фредди и Жорик ящики с грязными овощами. Попутно занимались такой реликтовой человеческой патологией - разговаривали, причём, по существу разговаривали, можно сказать, именно по душам. То есть, вовсе не о жратве, текущем или другом каком-нибудь интересе и даже не совсем о бабах. А где таракашки могут показаться друг другу людьми, как не на работе, причём неважно какой?! Тем более, что здесь, на свежем воздухе, было не как у них в подвале, а словно на свалке за городом, среди камышей и дикого, вольного ветра. Тихо, покойно, никто ни с кем не крысится, не грызётся, даже в горло вцепиться не метит, как ни удивительно всё это. Вот просто не желает и всё тут. Даже в шахматы не играют и страшными прожорливыми дельтапланами не пугают! Обалдеть! Просто грузят мешками с картошкой. Фредди поэтому в слишком далёкие воспоминания ударился. Наверно это Люська со своей сильно интересной судьбой до такой степени его размягчила и подтолкнула.
- У моего приятеля детства, у Гошки, бабка была, сильно партийная. Древняя-древняя… Её немцы, как зашли в город, первую разыскивали, чтобы угрохать. Так и не обнаружили, она в подполье сидела, листовки печатала. После Победы всякие большие посты занимала. Бывало, сидим с Гошкой и другими пацанами в кустах, портвейн три семёрки квасим, из горла, трубим вечернюю зорьку. Тут Гошкина бабка мимо чапает, прямо так, солдатским, партийным шагом, будто из мавзолея, пост номер один сдала. Гошка сразу начинает, а мы подхватываем дружным хором старинную, революционную: «А-раз! А-раз!.. Вихри враждебные веют над нами!». Бабка с юмором, проходит и не поворачиваясь, бросает нам небрежно: «Вольна-а!». Один раз остановилась и показала на надвигающуюся с запада тучу: «Вот между тучами и морем вся х#йня и происходит!». Пацанва рты и пораскрывала от удивления. Немцы знали, на кого охотиться. Сколько раз потом убеждался в парадоксальной меткости любых её высказываний.
Вот человек был убеждённый, до предела! Она потом, можешь себе представить, в восемьдесят с лишним лет умотала в столицу одних уродов от других защищать. Советскую власть от танков дуремара Ельцина. Точнее, Паши-Мерседеса, был у него такой - самый главный среди его силовых козлонавтов, если помнишь. Тот ещё «умывальников начальник и мочалок командир», впрочем, как и его шеф. Так и погибла лучшая бабулька нашего двора где-то при обороне Белого Дома. Между тучами и морем, при какой-то очередной нашей х#йне. Даже тела нигде не нашли, не опознали среди множества погибших. Всё-таки сука этот Ельцин! Нам даже портвейн стало неинтересно пить. Почему и перешли на водку. А от неё теперь вот на одеколон. А всё никак эта безнадёга не кончается. Таков оказался у нас диалектический путь познания истины, познания объективной реальности!
- Есть женщины в русских селеньях.
- Это не то, что твой Пирожок с её вечно обламывающимся интересом. Такой интерес к жизни, как у Гошкиной бабки, чёрта с два бы кто обломал! Гошка рассказывал, что она каждое утро, представь, именно каждое утро, ровно в шесть утра, с началом шестого сигнала вскакивала со своей постели. Становилась около радио по стойке «смирно» и выслушивала весь утренний гимн до конца, приложив руку к левой груди. У неё там в рубашке партбилет был зашит, всегда с собой носила, постоянно перекладывала, но всегда на сердце был. Трепетным истуканом стоит бабулечка, губами все до единого слова текста перешёптывает, контролирует, чтоб не переврали. Но вслух ни шороху от неё, ни звука, не шелохнётся, как заворожённая, пока тот гимн про союз нерушимый не закончится. Только тогда руку с красной корочки снимает. Потом бодро скачет на работу, как будто успешно подзарядила свой аккумулятор. Представь, и так каждое утро! Восемьдесят с лишним лет! Даже под девяносто.
- Нет, я бы так не смог, - честно признался Жорик, - и одного раза наверно не посилил. Столько слов там… да и медведь на ухо наступил.