Бывшие курсанты кластерского питомника теперь неутомимо бодрились и долго-долго не сдавались предначертанной судьбе, которая всё равно по следу шла за ними, как сумасшедший с бритвою в руке. Однако, как бы самоуверенно и напористо вчерашние кадеты Городецкого ни продолжали сражаться, искать, прогрызать всё новые и новые лазейки в по-прежнему не поддающейся сволочной жизни, а уже ясно становилось, чём всё закончится. Да тем же, чем и у всех. Даже самые гордые, сильные и наиболее упрямые двуногие без перьев всё равно так обычно и делают, бьются, колошматятся, но упорно рвутся вперёд до последнего, пока пружина не лопнет. Тогда только смиряются и каются, когда поздно, когда ничего не нужно, когда тот сумасшедший догнал, а бритва оказалась тупая.
Жорик-Толик-Колик, нарвавшись в полуподвале на очередной облом в своём коротком, но таком бурном пребывании на сильно интересной планете, спасительно недолго при этом думали, чтобы не описюнеть до совсем уж полного непотребства и окончательно не попасть к кузькиной маме Клаве на сковородку. Взяли, да и рванули на вахту в Салехард. А что осталось делать?! Прежняя цель бытия тряхнула отработанными причиндалами, да и скрылась с глаз долой. А на Северах как будто новая замануха засияла пленящей перспективой. Плитку лепить и бетон укладывать. С ума сойти, до чего же радужной эта красотка показалась сразу! Сбежавшие оттуда и потому отчасти выжившие старожилы часто и взахлёб рассказывали, что там даже квалификацию не особо спрашивают. Мол, условия там - почти как в пыточной спецлаборатории, площадью не сказать во сколько Франций. На заполярных морозах якобы и такие кузьки за третий сорт сходят – в смысле и так сойдут. Разумеется, если не совсем будут описюневать. Тогда, конечно, придётся зарвавшихся бройлеров досрочно в суп отправлять, чтобы сами от себя больше не мучились. Или опять на свалку – бывших-то бомжиков не бывает. Но сравнить свалку там и свалку тут, а?! Разница ощутима, никто не возразит. Поэтому в суп конечно всегда лучше. Хоть какая-то польза людям.
Жизненные цели все до одной непременно близкородственны, эти собачата всегда одной крови. У них единая аллель, а на неё всего одна, но зато великая кузькина мамка. Хотя замечательных батянек с разнообразной наследственностью отовсюду и постоянно натекает вагон и малая тележка, тем не менее, неизменно побеждает только та мамочка кузечка, от которой всё-всё на свете. Какова она, таковы и свет вокруг и дети. Понятное дело, нейтрализует кого и как угодно. Не удивительно, что всё то же и всё так же пошло у стойких солдатиков бомжюле, однако на этот раз с неким вечерним отсветом в сизом окошке. И с как бы тоскливым завыванием за ним, да поскрёбыванием со скулежом. С последним, гаснущим упованием на то, что, может быть, в оконцовке вновь отмеренного им эпизода менты не так больно драться будут. У последних из подопытных кадетов спецприёмника при спецлаборатории, так и не ставших великими Кластерами, только такая надежда и оставалась, про ментов. Заместо опять увернувшейся и уцелевшей цели, оказывается, великой и заманчивой только на расстоянии, а вблизи, так и глаза не глядели бы на эту прыткую и бессердечную шалаву.
Много раз ученый-переученый Толик неожиданно показал способности к самосовершенствованию. В условиях вечной мерзлоты ни в чём таком кузькиной маме Клаве уже не объяснялся и даже не признавался. Добровольное признание – и вправду верная тюрьма. Только теперь он это понял во весь рост. Поэтому крепко остерегался прежних грабель, на самом деле расставленных повсюду. Однако, задубев от лютых морозов, порою всё-таки вновь принимался, как поговаривал, спонтанно и «дико писюнеть» во все стороны, на этот раз без упоминания имени такой-то, всем хорошо известной матери. И не так задроченно, как бывало в спецприёмнике спецлаборатории. Иногда вместе с Норкиным принимались вспоминать о былом, о реявшем над ними далёком хищном дельтаплане и своей спасительной задумчивости в его ночных когтях. Ещё до того, как он сбросил их на несущуюся зигзагами цель, но опять промахнулся. Вроде как ностальгировали и одновременно вздрагивали.