Однако, прежняя казачье-лошадиная ситуация всё равно принялась повторяться – причём, почти один в один. Как и не отбрасывал тут никто копыта, даже обидно. Могло показаться даже, что на самом деле прежнюю сладкую парочку просто без спроса клонировали. И казачка Василька и его кобылу Тоську. А затем просто переназвали другими, более символическими именами - Машка и Питюн. Хоть сейчас роман пиши с таким названием. Всё потому что взаимоотношения между ними установились абсолютно те же. В том числе характер совместной выездки. Точно такая же образовалась у них эволюционная дистанция не только между собой, а также от них до ВИПов, но и до каких-нибудь действительно умных профессоров и прочих Иммануилов Кантов. Впрочем, может быть даже и ещё больше да ширше.
В общем, была бы кобыла, а казак найдётся. Был бы казак, а всегда найдётся, кто его перетянет поперёк спины... Кхе-кхе… Где-то так, короче.
Со временем на Ближней заставе даже ожидалось «возвращение Будулая». То ли вконец перезагруженного ещё более лояльной версией президентика условно дружественного южного народца, с ручным тигром на поводке, которому (президентику) поэтому не дай бог кому отказать, непонятно с какой стороны проглотят. То ли очередного министра-лупатоида, то ли римейка самого-пресамого главного, самого востролицего начальника над всеми суверенными министрами-магелланами. Кто ещё не на всех летающих тарелках полетал, не всем журавлям стерхам яйца и прочие тестикулы перещупал.
Охрана Ближней по инстанции регулярно докладывалась, что достойно встречать кого-нибудь такого она всё равно тренируется, но предусмотрительно уже не уточняла как и на ком. Всё равно мимо получится. Да и сглазить можно куда покруче.
Над вершиной Лысой горы, то есть, Голгофы, - в привычном патрульном режиме, как им и положено, многозначительно парили и парили принципиально неопознаваемые стервятники. Может дельтапланы, но скорее всего опять же магелланские птеродактили ненасытные, с жирными туристами в когтях. Как всегда, в полночь или полдень, за порогом земного, человеческого восприятия, а иногда и непосредственно перед ним, над здешними распадками, лесами и долами, по-над самой поляной на самой вершине Лысой - нёсся и нёсся по дьявольскому или ведьминому кругу - всё тот же неизбывный и пронзительный лунный посвист и гулкое шуршание из самого Центра Вселенной, ссыпающейся сюда как песок и тут же восстающей Вертикали, её при этом вывёртывающееся и вновь затягивающее сюрчание, шипение и прочая обволакивающая воркотня хрен ти о чём и для чего.
Это наша власть отродила ещё одного своего, быстро лысеющего супер-державного клона и уже примеривалась, на кого бы юного тираннозавра подсадить, наслать в режиме учебно-производственной практики! Мало ей было прежних качков птеродактилей и державных дельтапланов-людоедов. Теперь вот такого захотелось. Остренького, с горчичкой и крепеньким таким и юрким хреном. Однако вокруг всё присмирело и покорно виляло облезлыми хвостами. Поэтому приходилось, как всегда, не глядя.
На могиле самого верного и самого преданного агента отечественной сексуальной контрразведки СМЕРШ-Секси, а также по совместительству наиболее испытанной полуавтоматической установки анти-секспольского ПВО - незабвенной Изабеллы Шумилиной - росли полевые цветы, ползучие лютики и соответственные ромашки, сугубые тесты на очередную суверенину беременность. Загробный эксклюзив от Секспола, заветной зазнобы бабки Изабеллы. Такие цветы только на рынке продавать, зазывая: «Мои понюхай! Неделю стоять будет!».
Мимо могилы той не шли пионеры и не озвучивали своего отчаянно производственного салюта. Не плыли и не гудели пароходы. Не летели и какие-нибудь самолёты или прокладки, приветственно качая неузнаваемо перестроенной геометрией крылышек. У места последнего упокоения великой комсомолистки Изабеллы стоял покосившийся столик, покрытый облупленной красно-прекрасной краской, и на нём изредка изволивали откушивать ещё остающиеся на вольном воздухе маленькие бомжики. Они чокались пластиковыми стаканчиками с жидкостью всё более глазенапьего цвета. Поднимали к пламенеющему закату свои морщинистые лица, сильно тронутые землистым цветом своей свободы, перепревшей до состояния последней истины, то есть, полного отсутствия всяческих надежд на что бы то ни было. Некоторые волшебники в белых халатах это ещё называют ступором или атараксией. Но это, конечно, на любителя, причём заумного.