Когда Никчемушник был маленьким, то часто спрашивал мамочку: «А я, когда вырасту, добьюсь всего?!». «Не знаю, сынок, - вздыхала мама, - смотря в какие руки попадёшь».
Вот он и попал. В такие руки из рук, которые его всё же выдернули из собственной задницы и наконец разрешили летать. Даже слегка обучили этому. Сделав затяжной прокрастинаторский круг через камыши, помойки и пахучие подвалы, доцент Серёгин в итоге вернулся в хорошие руки. К постоянному месту жительства, работы и, соответственно, к новой кормилице жене второй, это которая от людей, третья, как известно, от чёрта, хотя по всем статьям выходило, что ею была первая.
На этот раз подруга жизни попалась (точнее, встретилась, а попался-то он) - умная, любящая и всепрощающая, а с хорошей девочкой, как гласит предание, можно даже до глубокой старости прожить. По-другому никак и ещё ни у кого не получалось. С плохою - помрёшь в расцвете глупых лет, зато переполненный судорогами классных впечатлений. Это от любовницы мужику нужно только одно, а от любимой жёнушки – и первое, и второе, и компот. И не захочешь, а до ста лет дотянешь! Емелька Пугачёв что-то недоговаривал, утверждая, что лучше один раз напиться горячей крови, чем триста лет питаться падалью! Впрочем, он не мог предвидеть, что падаль, если добавить в неё как следует глютена, вполне может именоваться сосисками и ветчиной, которыми, если они от Черкизова, можно питаться хоть тысячу лет, много-много раз и ни один микроб не возьмёт.
Однако временами Фёдора ещё догоняла, несколько раз накатывала штормящая творческая шиза. Тогда он вновь забрасывал свои микшеры, коммуникаторы, букридеры, компьютеры и вновь, как в запой, не совсем теперь ненадолго, чтобы жена не рассердилась, уходил странствовать, юннатствовать по великой тайне жизни, забирая с собой лишь карандаш с тетрадью в синюю-пресинюю клеточку. Правда, теперь ещё и поправляя некую антеннку за ухом, не пойми откуда взявшуюся, а может просто так выросшую. Такую маленькую, просто совсем микроскопическую. Ещё только примеряющуюся к режиму его хронически пизанской башни. На теме уже было состоявшихся наяву полётов его так совсем перемкнуло. Выйдет, бывало, доцентушка во чисто полюшко, как ударится лбом в воспоминания всякие, да и начнёт бубнить под нос всякую пришлую невесть откуда гундосину: «Хочется рухнуть в траву непомятую, В небо уставить глаза завидущие!». «Чому я не сокил, чому не литаю?!». Потом и список тайком составил, на кого сверху в случае чего какать будет. Короче, резвился шизик хотя и по-прежнему, но уже в безопасном режиме.
Однако никогда-никогда более не приближался он к отчаянным местам обитания последних людей, бомжиков. Вольных или невольных. Ни к камышам, ни к подвалам, ни даже, упаси господи, к полуподвалам, где небом никогда и не пахло, а только мочой и крысами. Снова заманят и с концами тогда. Ко всякого рода благотворительным акциям власти – тоже ни-ни! К топи, к трясине, к бездне добровольного или принудительного вычеловечивания – чур меня, чур! Какой бы бледнолицей собакой доцент Фёдор Серёгин, он же бывший бомжик Фредди, на самом деле ни был, но второй раз наступать на гуманитарные государственные грабли он, как и бомжики, у которых слишком многому научился, ни в коем случае больше не собирался. Дураков нет. Пусть эта замечательная Суверения теперь сама себя гуманитарит! И спереду и сзаду. И в синюю-глазую клеточку. И цветёт опосля как с базара маков цвет, на который у всех его земляков стоит хронически и уже не одну вечность.
А не думал Серёгин этого делать прежде всего на том основании, что ранее в том самом полуподвале он слишком хорошо изучил не только нависший потолок своей судьбы со свисающими оттуда филёнками подохших надежд и мечт, потом свой персональный плинтус, по контуру обгрызанный крысами, но главное – своё собственное чавкающее дно, которое, оказывается, ещё и могло до бесконечности проваливаться. Это самое последнее знание оказалось не только наиболее опасным, но и самым главным. Человеку, оказывается, всегда остаётся, куда ещё падать. Как бы и куда бы он ни рухнул, а всё равно и всегда можно падать ещё дальше и ещё глубже. Ни один человек никогда не сможет посмотреть на дно своей жизни снизу. Но и крепко взлететь над собою не каждому дано. Никогда не допрёшь до настолько убойной истины бытия, пока сам хоть маленько не по-бомжуешь, не напроваливаешься до упора, который сам теряется в бездне. Одного раза при этом, конечно же, непременно окажется достаточно. Потому что, если успеть выкарабкаться назад в жизнь живым, то кто же захочет обратно, на ПМЖ в ад?! Впрочем, есть и такие, кто без зоны жить не может. Но они книжки не пишут, не читают. А какой смысл?! Они сами книжки на ножках.