— Я держу такие вещи за пределами дома, — говорит мой новоиспеченный муж, и вид у него совершенно серьезный, но кто его знает? Видимо, дьявол иногда способен шутить.
В основном в мой адрес.
Он подводит меня к белому кожаному дивану.
— Сядь.
Свирепо смотрю на него.
— Значит, так все и будет? Ты собираешься отдавать мне команды, как собаке?
— Продолжай в том же духе, — в его глазах появился холодный отблеск гнева. Клянусь, температура только что понизилась на несколько градусов. Мне действительно так кажется. Этот человек повелевает над всем, так почему бы не подчинить себе молекулы воздуха, кружащие вокруг нас?
Почему-то перед глазами возникает образ бумажника. Эта ужасная татуировка, тошнотворное ощущение кожи. Колени подкашиваются, и я опускаюсь на диван, гадая, хватит ли у меня сил встать когда-нибудь снова.
Клаудио садится рядом со мной, и кожаный диван скрипит и прогибается под его весом. Чувствую пряный аромат его парфюма, смешанный со слабым запахом мыла и нотками уникального мужского мускуса.
— Правила таковы, — говорит он и поднимает руку, сжатую в кулак. Эти большие руки причинили столько боли и страданий, но я также помню, как его палец нежно скользил по моей щеке, оставляя за собой огненную полосу удовольствия.
Он разгибает указательный палец.
— Во-первых. Это традиционный брак. Я мужчина, я глава семьи. Делай то, что я говорю, без вопросов. Никогда не ослушивайся меня, — в его низком, рокочущем голосе слышится неясная угроза.
Разгибает большой палец.
— Во-вторых. Никогда не говори о семейном бизнесе ни с кем, кроме меня.
Средний палец.
— В-третьих. Никогда не позорь семью.
Безымянный.
— Не пытайся убежать.
Мизинец.
— В-пятых. Хорошо заботься о себе, потому что ты принадлежишь мне.
Пытаюсь подобрать слова, но не нахожу, что ответить. Он говорит серьезно. Я его плененная невеста. Это действительно происходит. Со мной.
— Все ясно? — нетерпеливо спрашивает он.
Не могу сдержать гнев в голосе: — Кристально. Мне можно задавать вопросы?
— Если только ты не спрашиваешь просто, чтобы позлить меня, — затем его губы кривятся в усмешке. — А когда мы остаемся наедине, ты можешь дерзить мне столько, сколько осмелишься. Мне это нравится. Только имей в виду, когда ты открываешь свой маленький сладкий ротик, я становлюсь чертовски твердым. И, возможно, не контролирующим свои действия.
— Как романтично, — говорю я, прежде чем успеваю остановиться. Его глаза блестят, он наклоняется и убирает прядь волос с моего лица.
— Осторожно. Сегодня день нашей свадьбы. Еще один остроумный комментарий, и ты окажешься в нашей спальне и узнаешь, насколько грубо мне нравится.
В нашей спальне.
Поджимаю губы и не произношу больше ни слова.
Клаудио торжествующе улыбается: — Умная девочка, — он подстроил все так, чтобы я не смогла победить. Раскрою рот, и меня утащат в спальню, чтобы подвергнуть жестоким пыткам, которые он для меня уготовил. Промолчу, и это будет означать, что я ему покорилась.
Ублюдок.
— Пойду, поставлю еду в духовку. Сиди здесь и жди меня, — тон не предполагает возражений.
Пещерный человек.
Он выходит из комнаты, а я сижу на диване, сложив руки на коленях. Мысли путаются. Сегодня я не вернусь домой. И на работу. Меня уволят... впрочем, сейчас это беспокоит меньше всего. В кошельке чуть больше двадцати баксов... как я могу смогу где-то спрятаться? Могу заложить кольцо с бриллиантом... но что я скажу отцу, если сбегу? Значит ли это, что я больше никогда его не увижу? Ведь если уйду, Клаудио наверняка будет следить за больницей. Заперта ли входная дверь?
В голове роятся вопросы, а паника сжимает легкие, что становится трудно дышать. В животе урчит; не понимаю, как я могу думать о еде в такой момент. С другой стороны, я не ела со вчерашнего вечера, и то это был лишь кусок пиццы.
— Иди сюда, — голос Клаудио прорывается сквозь туман моих мыслей. Он маячит в дверном проеме в другом конце комнаты. У меня дрожат ноги, когда я иду к нему и покорно позволяю проводить на кухню.
Это длинная прямоугольная комната с окнами, выходящими во внутренний двор. В дальнем конце стоит стеклянный обеденный стол. Стулья из стали с белыми подушками. Стол аккуратно сервирован на две персоны: простые белые тарелки и красные салфетки, которые добавляют столь необходимое яркое пятно. Формочки на полке возле духовки такие чистые, что трудно поверить, что ими вообще пользовались. Однако пахнет чем-то восхитительным. Теплым, маслянистым, чесночным; домашние ароматы неуместны в этой больничной чистоте.