Я схожу с ума от беспокойства за него. Он может быть в любой точке страны или за границей; у него есть загранпаспорт. Надеюсь, он хорошо скрывается, но брат, несмотря на убогий район, в котором мы выросли, не из тех, кто обладает уличной смекалкой.
Наверное, в какой-то степени это моя вина. Я должна была воспитать его так, чтобы он не совершал подобных глупостей. После ухода матери забота о Джеймсе легла на меня, пока отец работал на двух работах, а в свободное время напивался.
Я снова и снова говорила ему держаться подальше от мафии. Не высовываться, относиться к ним с уважением и никогда, никогда не работать на них. Ведь добром это не заканчивается. Будучи подростком, он перестал меня слушать. Я все время прокручиваю это в голове, мучая себя. Что я могла сказать или сделать по-другому?
После побега Джеймса я боялась, что Семья начнет преследовать отца, но, отправив Клаудио ежедневно присматривать за мной, они ясно дали понять, что именно я возьму вину на себя.
Думаю, они не видят смысла убивать человека с отказавшей печенью, которому осталось жить в лучшем случае несколько месяцев.
Кофейная чашка уже опустела. Холод от железных перил просачивается сквозь джинсы и леденит кожу. По другую сторону ограждения — живая изгородь, и я частично прячусь за ней, но уверена, Клаудио знает, что я его вижу.
В животе урчит, я вздрагиваю и оглядываюсь по сторонам. Во внутреннем дворике сегодня шумно, но дискомфорт в моем желудке, по-видимому, громче гула разговоров. Женщина в платье от Prada бросает на меня полный презрения взгляд и громко фыркает, а затем снова обращает внимание на маленькую чихуахуа, сидящую перед ней на столе. Она кормит собаку крошечными кусочками круассана и пренебрежительно смотрит на меня.
Как я смею быть голодной?
Ну, извините за то, что я жива. Я не могу позволить себе сэндвичи за двадцать долларов, которые подаю клиентам. Чтобы оплатить аренду квартиры отца, в которой сейчас живу, мне требуются практически вся трехнедельная зарплата и чаевые. Коммунальные услуги отключили в прошлом месяце, и надежды на то, что их снова включат, практически нет. Мой бюджет на еду составляет несколько долларов в день.
Мой начальник — настоящий скряга. Сотрудникам даже скидки не предоставляются. Если в конце рабочего дня остается еда, он скорее выбросит ее, чем отдаст нам.
У меня начинает кружиться голова. Я не ела со вчерашнего дня. Придется сбегать в магазин на углу и купить дешевый, черствый сэндвич. Это поможет протянуть до завтра.
Выбрасываю картонный стаканчик в мусорное ведро и спешу обратно в кафе. И чуть не сталкиваюсь с Мэри, еще одной официанткой и по совместительству моей давней подругой.
— Хизер, — говорит она, с беспокойством глядя на меня, — ты сегодня какая-то грустная, — Мэри, у которой синдром Дауна, слегка шепелявит, что всегда мне казалось очаровательным. Ее каштановые волосы собраны в хвост и закреплены заколками, на которых улыбающиеся кошачьи мордочки. Она обожает животных. И людей, как бы плохо они к ней ни относились.
Мне удается выдавить из себя улыбку, только для нее.
— Мне не грустно, — вру я, — просто немного проголодалась. Сбегаю в магазин на углу, куплю перекусить.
— Тебе нужны деньги? — она тянется к фартуку, чтобы достать чаевые. Кладу ладонь на ее пухлую руку.
— Мэри, нет. Что я говорила о твоих деньгах?
— Я усердно зарабатывала их, и они мои. Храни их, — повторяет она, гордясь тем, что запомнила. — Если человек — мой друг, он не возьмет мои деньги, — Мэри слишком щедра, и если бы меня не было рядом, чтобы присматривать за ней, она бы раздала все до последнего заработанного цента.
Волна печали захлестывает меня, и мне приходится усиленно моргать, чтобы сдержать слезы. Скоро меня здесь не будет. Что же тогда произойдет?
— Точно! Эй, тебе машут с одиннадцатого столика. Я скоро вернусь, — спешу уйти, пока она не успела сунуть деньги мне в фартук.
Спешно выхожу через боковую дверь, оглядываясь по сторонам. Если повезет, Клаудио не увидит и не последует за мной.
Добравшись до гастронома, быстро расплачиваюсь и, пока иду к задней двери, с жадностью поглощаю сэндвич. Хлеб черствый, а майонез немного не тот на вкус, но я запихиваю его в горло, идя по узкому переулку. В последнее время я постоянно виляю и петляю в тщетной попытке избавиться от Семьи, урвать как можно больше времени для себя, не ощущая их жестоких взглядов. Если не вижу Клаудио, иногда мне почти удается убедить себя, что этот кошмар не реален.
Останавливаюсь на минуту, чтобы проглотить остатки сэндвича, а потом вытираю руки о черный рабочий фартук. В переулке пахнет мусором недельной давности, и мне приходится дышать через рот, потому что не хочу, чтобы меня стошнило.