Опускаю ладонь на маленький клитор, и вот она уже стонет по-настоящему, пока я умело двигаю пальцами.
Звуки, издаваемые ею, гармонируют с моими собственными стонами, и я ласкаю ее киску все быстрее, пока она не вскрикивает в подушку. Бархатные стенки стискивают мою эрекцию, доят меня, вызывая волны ощущений от моего собственного освобождения.
Когда, наконец, опустошаюсь, позволяю рукам задержаться на ней на долю секунды дольше, не желая отпускать. Но затем прогоняю это незнакомое чувство и выхожу из нее. Слышу, как у нее перехватывает дыхание, и она ерзает, борясь с ограничениями. Шевелит своей задницей пунцового цвета, привлекая мое внимание, и я почти протягиваю руку, чтобы погладить ее.
Почти.
Вместо этого расстегиваю кожаные манжеты один за другим. Сначала на лодыжках, чтобы она могла снять напряжение с мышц, а затем на запястьях. Когда последний наручник снят, она лежит, обмякнув, не двигаясь целую минуту, прежде чем, наконец, садится.
— В душ, — приказываю я. Она встает, ноги дрожат. С моей стороны жестоко отталкивать ее прямо сейчас, но я не могу дать ей то, в чем она нуждается. Нежность. Утешение. Я знаю людей, которые искренне увлекаются БДСМ, и они говорят, что после «сцены» сабмиссива необходимо мягко вывести из нее.
Я даже не знаю, как начать делать нечто подобное.
Быстро отправляюсь в душ в гостевой комнате, чтобы помыться в уединении.
После того, что пережил в юности, я не выношу грязи и беспорядка. А еще физической или эмоциональной близости. Как только секс заканчивается, я хочу, чтобы женщина убралась ко всем чертям подальше. Секс — это всего лишь удовлетворение телесной потребности, как прием пищи или испражнение.
Тогда почему у меня возникает желание вернуться обратно, заключить Хизер в объятия и прижать к себе?
Это не будет проявлением доброты. Если я так поступлю, то просто введу в заблуждение, заставлю поверить в то, что я тот, кем не являюсь. Зачем вселять в нее надежду, чтобы потом разрушить ее?
Закончив с душем, надеваю футболку и боксеры. Обнажение перед другим человеком означает, что ты доверяешь ему настолько, что можешь быть уязвимым. Я никогда не буду таким. Никогда в жизни не раздевался перед женщиной и перед женой тоже не стану.
Когда возвращаюсь в спальню, она все еще в душе. Закончив, устраивается на диване в дальнем конце комнаты. Лежа на кровати, слышу ее тихие всхлипывания, заглушаемые диванной подушкой. Она плачет, пока не засыпает.
Вот и брачная ночка.
Глава 8
Просыпаюсь с болью во всем теле, с ощущением пустоты и одиночества. Чувствую себя такой глупой. Зачем я только попросила его остаться?
Зачем притворилась, пусть и всего на несколько часов, что я действительно его жена, а не пленница? Он заставил меня почувствовать себя ничтожеством. И это именно то, что я для него значу, — ничего. Мне просто нужно не высовываться и не злить его слишком сильно, пока не придумаю, как из этого выпутаться.
Я могла бы выручить несколько тысяч, если бы заложила кольцо с бриллиантом. Этого хватит, чтобы обосноваться в другом городе. Но как быть с отцом и Мэри? Я не могу уехать, пока хотя бы не поговорю с ними.
Клаудио нет в спальне, поэтому одеваюсь и иду на кухню. Он готовит яичницу, а на столе уже стоят бекон и хашбрауны.
Останавливаюсь в дверях.
— Ну, это неловко. Я действительно не знаю, как поприветствовать своего похитителя с утра.
Он бросает на меня быстрый взгляд, а затем возвращается к яичнице.
— Как насчет: спасибо, что не убил меня?
— Ого, довольно низкая планка для наших отношений.
— В таком случае ты никогда не разочаруешься, — он ставит тарелку с яичницей на стол.
— Чего ты ждешь? — нетерпеливо говорит он. — Садись ко мне на колени.
Быстро подчиняюсь, потому что у меня все болит, и я все еще чувствую слабый отпечаток его ладони после вчерашних шлепков. Когда сажусь к нему на колени, снова чувствую его возбуждение. Он все время твердый или это только для меня?
Он обхватывает меня за талию и начинает кормить яичницей.
Считаю, что мне повезло, что он позволяет мне самой наливать кофе из кофейника и пить его самостоятельно. Но то, что меня так кормят, сводит с ума. Ненавижу чувствовать себя беспомощной и неловко ерзаю. Словно в наказание за мою неугомонность, он меняет темп кормления: то впихивает в меня по паре кусков за раз так быстро, что я чуть не давлюсь, то ждет так долго, что мне кажется, он уже закончил. Когда пытаюсь встать, он предупреждающе сжимает мою руку.
— У тебя настолько плохая память?