— Вот как я на это смотрю. Есть ли опасность в таком образе жизни? Да. Бывают ли наши мужчины упертыми и сварливыми? Конечно. Но есть и такие вершины страсти, которых мы бы никогда не достигли, будучи замужем за обычными парнями. Мы живем в век офисных трутней, а наши мужчины — воины. Это делает нас королевами воинов.
Я улыбаюсь. Мне нравится, как она описывает такую героическую картину. Если бы только мой воин действительно хотел, чтобы я стала его королевой.
Она велит мне попрактиковаться, а когда вернется, хочет, чтобы я приготовила для нее обед по одному из рецептов, который усвоила.
Вечером за ужином, я все жду, что он взглянет на меня так, как она сказала, будто я восхитительна и неотразима. Но он выглядит задумчивым и совсем не смотрит на меня.
— Ризотто получилось вкусно? — нервно спрашиваю я.
Он поднимает на меня взгляд, выражение его лица отстраненное.
— Я ведь съел это, не так ли?
Беспокойство и разочарование захлестывают меня, и я ударяю ладонями по столу.
— Лучше бы ты им подавился! — кричу я. И выбегаю из комнаты, укрываясь в душе — в единственном месте, где я точно знаю, он оставит меня в покое.
Тру и тру себя, пытаясь смыть эту боль со своей плоти. Когда выхожу, он уже поднялся в свой кабинет.
И все же, к своему стыду, я прошу его остаться на ночь. Покорно выношу удовольствие и боль, которую он может мне доставить, и испытываю оргазм снова и снова.
Я все еще не готова делить мужа с другой женщиной, потому что для меня это бы означало признать неудачу.
Я не смогла убедить свою мать остаться с нами. Не смогла удержать отца от дней, проведенных в пьяном угаре. А брата потеряла на улицах. Что же во мне такого, что я отталкиваю от себя всех, кого люблю больше всего?
Возможно, если бы смогла убедить мужа хоть немного заботиться обо мне, я бы не чувствовала себя такой ущербной и непривлекательной.
На следующее утро я готовлю завтрак для Клаудио по одному из рецептов Донаты. Сырную фриттату с нарезанными помидорами и луком-шалотом.
— Доната сказала, что это один из твоих любимых завтраков, — с надеждой говорю я, пока он ест. — Я все сделала правильно? — он поднимает на меня взгляд.
— Да. Ты еще не доела, — отвечает он, отправляя еще одну порцию в рот.
Это прогресс? Не могу сказать.
После завтрака он говорит: — Надень красивое платье и сделай макияж. Мы кое-куда поедем, — в его голосе нет и следа теплоты, но я продолжаю надеяться. Мы едем, и мое сердце подпрыгивает от радости, когда понимаю, что мы направляемся в больницу.
Я все еще не знаю, что происходит с Джеймсом, но если Клаудио наконец-то оттаял, надеюсь, он скоро мне расскажет.
— Могу я написать своей подруге Мэри? — спрашиваю я.
— Как хочешь, — бурчит он. Быстро отправляю ей сообщение, в котором сообщаю, что со мной все в порядке, и я скоро ее навещу. Она присылает в ответ эмодзи с сердечком и цветочком.
Войдя в больницу, снимаю обручальное кольцо и убираю в карман. Когда мы поднимаемся на этаж отца, Элисон сидит на посту, но, увидев нас, торопливо подбегает, с укором уставившись на меня.
— О, это было удачное время для деловой поездки, — огрызается она. — Ты и так его почти не навещаешь, а потом просто пропускаешь еженедельный визит, чтобы пошляться за городом?
Деловая поездка? О чем она говорит?
Поднимаю взгляд на Клаудио. Должно быть, он позвонил, чтобы отец не волновался. Этот ублюдок мог бы сказать об этом, избавив меня от нескольких дней мучений из-за моего бедного отца, но, думаю, в этом и был смысл.
Элисон бросает презрительный взгляд на Клаудио, прежде чем снова направить свою ярость на меня.
— Ну, я думала, ты работаешь в кофейне, но чем бы ты ни занималась на самом деле, надеюсь, тебе понравилась твоя «деловая поездка», — она заключает последнее сочетание в воздушные кавычки, — потому что я подслушала, как он просил другого пациента незаметно пронести ему выпивку. Это все на твоей совести.
Паника сжимает мои легкие, и я с трудом перевожу дыхание. Нельзя допустить рецидива, нельзя. Одна рюмка может убить его.
— О, Боже мой. Мне так жаль, — бормочу я, хватаясь за стойку сестринского поста.
Клаудио выбегает вперед и бросает на нее взгляд, от которого взрослый мужчина обмочился бы в штаны.
— Не смей так с ней разговаривать. Никогда, — говорит он, его голос разрезает воздух, как лезвие ножа. Краска отхлынула от лица Элисон.
— Прости, — быстро произносит она, — я просто... я просто действую в интересах...
— А я, блядь, спрашивал? — рявкает он.