Она поворачивается и очень быстро уходит.
— Спасибо тебе за это, — бормочу я. Он нетерпеливо пожимает плечами.
Я тяжело сглатываю и смаргиваю внезапно навернувшиеся на глаза слезы.
— Иногда мне кажется, что никто и никогда не прикроет мне спину. Приятно чувствовать, что рядом есть кто-то, кто может заступиться за меня, даже если это всего лишь на мгновение.
— Это не на мгновение, — он берет меня за подбородок и приподнимает мою голову, говоря глубоким и напряженным голосом. Его взгляд встречается с моим, удерживая его, — это на всю жизнь. Если кто-то хоть в малейшей степени заденет тебя, я разрублю его на мелкие кусочки, которые будут слишком малы, чтобы их можно было измерить. Это моя работа, — он отпускает меня.
— Иди, — нетерпеливо говорит он, указывая на палату отца.
Отец сидит на кровати. Он бледен и изможден, но ему удается улыбнуться мне.
— А вот и моя малышка. Удачно съездила? — спрашивает он, когда я опускаюсь на стул рядом с его кроватью.
Я слишком расстроена, чтобы придумывать очередную утешительную историю.
— Папа, — говорю я, — ты думал снова выпить?
Он отводит взгляд в сторону, как это обычно бывает, когда он собирается солгать. Затем он смотрит мне прямо в глаза.
— Да, — признается он, — я думал, ты больше никогда не придешь ко мне. Видит Бог, я заслужил это, но мне все равно больно. И я уже несколько недель ничего не слышал о твоем брате. Я не знаю, жив мой мальчик или мертв, и уверен, что ты чего-то не договариваешь. И я каким-то образом стою за всем этим. Это моя вина. Прости меня, Хизер, я никогда не был тебе хорошим отцом.
Прикусываю губу. Я так устала жить в этом доме лжи. Сколько бы времени у нас с ним ни осталось, я хочу, чтобы все было по-настоящему.
Правда в том, что отец пил каждый день на протяжении десятилетий, и теперь он лежит на больничной койке, сорокапятилетний мужчина, который выглядит на двадцать лет старше. Я отдала все, что у меня было, чтобы позаботиться о нем, и мой брат тоже, но этого все равно было недостаточно.
— Я верю, что ты сожалеешь, — говорю я.
— Да, — отвечает он, и слезы наполняют его глаза и текут по щекам. Его плечи опускаются. — Я был плохим отцом, не так ли?
Я колеблюсь. Трудно ранить человека, когда он и так подавлен.
— Ты остался, — начинаю я, — ты мог бы передать нас в систему.
— Но меня не было рядом с вами.
Все эти ночи в одиночестве в доме... Медленно качаю головой из стороны в сторону.
— Нет, тебя не было рядом.
Я держу его за руки, пока он плачет и просит прощения снова и снова. У меня такое чувство, что он прощается со мной, но в кои-то веки я не лгу и не заверяю, что все в порядке.
Замечаю, что он устал. Ему нужно отдохнуть, я его вымотала. Наклоняюсь и обнимаю его.
— Я вернусь, как только смогу. Я... у... у меня изменился график, возможно, я смогу приходить чаще.
Клаудио ждет меня в коридоре.
— Нам нужно зайти еще в одну палату, — говорит он. Странно.
Следую за ним к лифту, который ведет в отделение интенсивной терапии, расположенное двумя этажами ниже. Когда мы заходим туда, он кивает медсестре на посту, пожилой седовласой женщине, и они обмениваются взглядами. В моей голове раздается слабый тревожный звоночек. Что-то произошло, и он подкупил эту женщину или угрожал ей, чтобы она приняла в этом участие.
Клаудио приводит меня в палату, где лежит мужчина, обмотанный бинтами.
Вхожу и сажусь рядом с кроватью. Лицо мужчины так распухло, что я не могу сказать, кто он. Черные синяки под глазами, сломанный нос. Обе ноги в гипсе.
— Эй? — говорю я в замешательстве.
— Хизер, — хрипит он, — Стрекоза, — так он прозвал меня в детстве.
Это мой брат.
Очень осторожно беру его за руку.
— Джимбо. Бедняжка. Как ты здесь оказался?
— Не знаю, — бормочет он, — я был в Калифорнии. Последнее, что помню, — это визг шин, а потом я очнулся здесь. Мы действительно в Чикаго?
У меня резко начинает кружиться голова, и я хватаюсь за подлокотник, боясь упасть.
— Да, мы здесь. С тобой все в порядке. Ты в той же больнице, что и папа, — меня тошнит при мысли о том, какой властью и каким влиянием должен обладать Клаудио, чтобы перевести сюда моего брата.
Слезы текут по щекам, но я быстро вытираю их. В голове мелькают образы Джеймса, когда тот был ребенком. Он рисует мне поздравительную открытку на салфетке. Делится своим обедом с местными бродячими кошками.
— Мне очень, очень жаль, — говорю я, — это все моя вина. Я не позволю... не позволю, чтобы с тобой снова что-то случилось.
— Это не твоя вина, — бормочет он, — я был тупицей.