— Если бы это была не ты, а кто-то другой? Да. Я выполняю приказы.
Смотрю на него с обидой и гневом. Не хочу ненавидеть мужа, но он очень усложняет задачу.
— Это ужасно.
Он кивает: — Это так. Такова работа, такова жизнь. Иногда я совершаю гадкие поступки. В большинстве случае, думаю. За исключением..., — он замолкает.
— За исключением?
— За исключением времени, проведенного с тобой. До встречи с тобой я бы никогда не сделал ничего подобного, например, не заплатил бы за квартиру твоего отца или не сказал ему, что ты уехала по делам. Но будучи с тобой..., — на его лице появилось озадаченное выражение, как будто он узнает что-то новое о себе. — Я не хочу, чтобы ты была несчастна. Не хочу, чтобы ты ненавидела меня. Чтобы тебе было противно быть со мной. Хочу, чтобы ты была счастлива здесь. Объяснения не очень мне даются, правда?
Что-то давным-давно ранило его, что-то сделало его таким. Он был чудовищем столько лет, для стольких людей. Но он пытается хотя бы немного изменить свою суровую натуру. И делает это ради меня.
Испытываю глухую скорбь по нему и глубокое чувство вины. Потому что, находясь со мной, Клаудио становится лучше, может быть, даже счастливее, но я все равно собираюсь его бросить. Когда-нибудь, когда брата выпишут из больницы, я найду способ, как нам обоим сбежать. И мы не вернемся. Если буду с Джеймсом, я смогу проконтролировать, чтобы он не повторил ту глупую ошибку, которая привела к нему Клаудио.
Я просто не могу смириться с такой жизнью — подчиняться настроениям и прихотям Клаудио, который эмоционально дистанцировался от меня. Я не смогу вечно жить в этой темноте.
Он гладит меня пальцами по щеке, заглядывая в глаза, и теперь смотрит на меня именно так, как говорила Доната. Как будто я какой-то десерт, который он хочет поглотить.
Мои соски набухли от желания. Всего несколько минут назад я обещала себе быть сильной, а теперь готова сдаться. Нет, только не снова.
С трудом нахожу в себе силы и яростно заявляю: — Мой брат лежит в больничной палате из-за тебя.
В глазах Клаудио вспыхивает гнев.
— Он лежит в больничной палате из-за собственных глупых решений, — жестко поправляет Клаудио. — Ты должна быть гораздо больше зла на него за то, в каком положении он тебя оставил. Он трусливый маленький засранец, который украл у Семьи, а потом сбежал и оставил тебя разбираться с этим, зная, что мы делаем, когда люди переходят нам дорогу.
Эти слова ранят, потому что они правдивы. Джеймс знал, на какой риск идет, и подставил меня. Я люблю брата, но Клаудио прав — у меня тоже есть право злиться на него.
Он покрывает нежными поцелуями мою шею. Я дрожу от удовольствия и выгибаю спину, прижимаясь разгоряченной киской к его толстой эрекции. Когда дело касается Клаудио, мозг говорит «нет», но стоит ему только прикоснуться ко мне, и сопротивление тает, как мороженое в Сахаре.
В следующее мгновение он перекидывает меня через плечо.
Несет по коридору в спальню и опускает на пол. Сгорая от желания, я начинаю раздеваться, но он качает головой.
— Позволь мне.
Полностью отдаюсь ему, позволяя через голову стянуть блузку и спустить брюки. Он расстегивает лифчик и снимает его. Когда я полностью обнажена, он начинает подталкивать меня к кровати.
Кладу руки на его широкую грудь.
— Подожди. Клаудио, я тоже хочу увидеть тебя голым. Пожалуйста. Я знаю, что у тебя есть шрамы. Думаешь, это меня как-то оттолкнет? — провожу пальцами по шраму на его руке. — Мне кажется, что шрамы — это сексуально.
Не уверена, почему я так на него давлю. Почему призываю сблизиться со мной, когда поклялась сбежать от него при первой же возможности? Я до сих пор не смирилась с тем, что навсегда останусь его женой, а точнее, пленницей. Каждую минуту, проведенную в одиночестве, я размышляю, придумываю способы ускользнуть от него. Но здесь, рядом с ним, воздух раскален от жара нашего притяжения, и меня тянет к нему, как железо к сверхзаряженному магниту.
Его губы искривляются в мрачной улыбке.
— Если шрамы тебя возбуждают, ты, блядь, кончишь на месте, увидев меня голым.
— Вызов принят, — с ухмылкой отвечаю я. — Ты собираешься лишить меня радости мгновенного спонтанного оргазма?
Он нетерпеливо вздыхает, и на мгновение мне кажется, что он собирается отказать. Но потом он отступает на шаг и расстегивает верхнюю пуговицу рубашки.
Его глаза прикованы к моим, пока он медленно расстегивает пуговицы до конца, а затем аккуратно складывает рубашку и кладет на комод.
Скольжу взглядом по его обнаженному торсу, пока он снимает туфли и брюки. Он складывает брюки и кладет их рядом с рубашкой. Все еще хуже, чем я предполагала: все его туловище покрыто толстыми бледными рубцами, которые пересекают брюшную полость и спину. Здесь же и ожоги от сигарет. Должно быть, кто-то резал его и обжигал десятки раз в течение очень долгого периода времени. Месяцы. Может быть, и годы.