Испытываю лютую ненависть к тому, кто это с ним сделал. Должно быть, это произошло, когда он был намного моложе, потому что никто не смог бы так подчинить себе взрослого Клаудио. Кто-то мучил его, когда он был ребенком. Боже, надеюсь, он убил его, и это было больно.
Даже будучи обнаженным, Клаудио по-прежнему великолепен. Он стоит передо мной с мрачным лицом, и я вижу, как боль далекого прошлого мелькает в его глазах, все еще преследуя его.
Он выгибает бровь.
— Мой дядя и человек, которому он меня продал, — говорит он, словно немного обороняясь. — Дядя растил меня после смерти родителей. И не очень хорошо справлялся со своей работой, — затем он смиренно пожимает плечами. — Не жалей меня. Я почти ничего не помню. Я вычеркнул это из памяти.
— Животные, — давлюсь этим словом. — Мне жаль, Клаудио.
— Мой дядя — мертвое животное, — его губы изгибаются в жуткой улыбке. — Когда-нибудь я найду этого человека. Он бежал в Албанию, но время от времени до меня доходят слухи о нем. Человеку с его аппетитами трудно полностью исчезнуть. У меня скоро отпуск, может быть, я потрачу на это немного времени.
— Не сомневаюсь, что ты его найдешь, — говорю я.
Затем наклоняюсь и легонько провожу пальцами по шрамам.
— Это знаки мужества, — произношу я, беру в рот его темный сосок и сосу его. Он стонет от удовольствия, и его пальцы запутываются в моих волосах. — Неважно, обнажен ты или одет. Я смотрю на тебя и вижу мужчину, который воспламеняет меня страстью. Моего рыцаря в потускневших доспехах, который сражается за меня. Никто и никогда не боролся за меня так, как ты, — если я когда-нибудь уйду от него, хочу, чтобы он, по крайней мере, знал, что он для меня значит.
— Хизер, — он гладит меня по лицу, в его глазах отражаются мучения и страсть, — я не рыцарь. Я гребаный дракон, и я собираюсь сожрать тебя.
Медленно он заставляет меня опуститься на колени.
Его толстый член направлен в потолок, на головке блестит белая жемчужина спермы. Осторожно слизываю ее, наслаждаясь его мучительным стоном удовольствия.
Беру головку в рот и провожу по ней языком, упиваясь его вздохами. Когда Клаудио проталкивает член мне в горло, он такой толстый, что я боюсь, что задохнусь, и, запаниковав, немного отстраняюсь.
Он удерживает мою голову неподвижно и заталкивает его еще глубже.
— Ты примешь его целиком, и тебе понравится, — рычит он, начиная толкаться мне в рот, и я заставляю себя расслабиться, позволяя ему скользнуть в горло. Отчаянно втягиваю воздух через ноздри. Я не могу пошевелиться, не могу дышать...
— Слишком большой для тебя? — насмехается он. — Слишком. О Боже. О, да..., — и он взрывается у меня во рту, густой сладкий сироп течет по языку и горлу. Он все еще держит меня в ловушке, заполняя мой рот собой, пока содрогается и спускает все до последней капли.
Наконец Клаудио отстраняется, и я хватаю ртом воздух. А он нежно гладит меня по волосам.
— Это было так чертовски хорошо. Теперь тащи свою задницу на кровать, пока я не закончил считать, и ложись на спину. Пять, четыре, три...
Я повинуюсь, хотя какая-то крошечная часть меня хочет бросить ему вызов, оттолкнуть, посмотреть, каким будет мое наказание. Но тогда это отсрочит удовольствие, а оно мне необходимо. Мое тело кричит об этом.
Он быстро пристегивает мои запястья наручниками к изголовью кровати. Но на этот раз не завязывает мне глаза. Затем забирается на кровать, становится на колени между моих ног и проводит языком вверх по моему бедру.
— Кому ты принадлежишь? — требует он.
Ответ приходит сам собой: — Тебе, Клаудио. Только тебе, — «Пока что», — добавляю про себя, не осмеливаясь произнести вслух.
Он лижет меня, дразня и мучая языком и пальцами. Поглаживает между бедер, а потом отстраняется, пока я не начинаю дрожать, готовая расплакаться от желания. Только когда я умоляю его, он опускается и трахает меня языком, массируя клитор, пока все мое тело не начинает гореть. Когда я кончаю, он сосет сильнее, выпивая мои соки, пока наслаждение волна за волной обрушивается на меня.
Клаудио отстегивает меня, я выжата как лимон и все еще дрожу. Он заключает меня в объятия, и я прижимаюсь к нему. Проходит совсем немного времени, прежде чем он целует меня в плечо и садится.