Её мысли-Их страх
Тишина после его ухода будто расползалась по комнате, густая, давящая, как туман в подвале. Диана стояла посреди помещения, всё ещё сжимая ключ так сильно, что металл впивался в кожу. Казалось, если она разожмёт пальцы — что-то исчезнет. Или появится.
Сердце билось громче, чем шаги Райана по коридору.
Сильнее, чем собственное дыхание.
Громче, чем голос разума, шепчущий: «Не смей. Шерон узнает. Он сделает больно.»
Но рядом пробивался другой голос — тихий, опасный, сладкий, тот, который будил в груди предательское любопытство:
«А что ты узнаешь там? Что скрывали? Почему ты?»
Комната, казалось, изменилась. Та же мебель, тот же свет, те же стены — всё привычное, но теперь каждый угол будто смотрел на неё в ответ. Секреты были ближе, чем воздух. Доступ — где-то здесь.
И Диана понимала: её шаг изменит всё.
Но она всё равно сделала вдох.
И решила пойти на это
Диана сделала шаг — и боль тут же напомнила о себе острой, жгущей вспышкой.
Нога дрогнула, будто не выдерживая собственного веса, и она ухватилась за край стола, чтобы не упасть. Металл ключа болезненно впился в ладонь, но она не разжала пальцев.
«Чёрт…» — тихо выдохнула она, стиснув зубы.
Каждый шаг был медленным, неровным, словно она шла по земле, которая вот-вот провалится. Боль не давала забыть: если Шерон узнает, что она лазила туда, куда нельзя…
Она даже представить не могла, насколько это будет больнее.Но и остановиться не могла.
Комната будто чувствовала каждое её движение. Тени на стенах стали глубже. Воздух — тяжелее. Всё вокруг шептало ей: «Не смей. Не делай этого.»
Но внутри было другое — то самое жгучее любопытство.
Оно тянуло её вперёд, даже когда нога подкашивалась.
Даже когда она понимала, что делает шаг в сторону той самой пропасти, о которой предупреждали все шрамы на её теле.
Она вспомнила слова Райана — резкие, ледяные, будто он вырезал ими другой невидимый шрам:
«Ты ведь знаешь, где его кабинет. Ты была там. И не раз.»
Его уверенность жгла сильнее, чем боль в ноге.
Значит… она правда была там?
Правда что-то делала?
Правда… помнит не всё?
Диана сглотнула, оглядывая комнату, опираясь на стену, чтобы перенести вес с повреждённой ноги.
Где-то здесь был доступ.
Он не мог соврать.Не в этом.
Она сделала ещё один шаг — неровный, осторожный, болезненный — и начала искать
Диана шла вдоль стены, тяжело опираясь на больную ногу. Каждый шаг отзывался резкой, дергающей болью, но она упорно продолжала. Воздух возле противоположной стены оказался холоднее, тонкая струйка сквозняка едва заметно касалась кожи.
Она замерла.
Сквозняк? Здесь?
Диана провела ладонью по стене — и почти сразу нащупала еле различимый шов.
Она даже не удивилась…
Скорее — вздрогнула от того, как слишком быстро это получилось.
— Почему я… — она тихо прошептала, — …сразу сюда пошла?
Будто ноги — даже больные — сами знали путь.
Будто тело делало то, что память ещё отрицала.
Она никогда не задумывалась, что в этой комнате может быть потайной ход. Два года живёт здесь…
И ни разу. Ни одной мысли.
Слишком странно.
Слишком подозрительно.
Диана провела пальцами по шву внимательнее — и почти мгновенно нашла маленькую скрытую кнопку. Она не искала её долго.
Она знала, где искать.
И от этого внутри похолодело сильнее, чем от сквозняка.
— Чёрт… — она выдохнула, чувствуя, как по коже пробегает дрожь. — Почему я помню стены лучше, чем собственное прошлое?
Ей хотелось отступить.
Хотелось не знать.
Но знания тянули сильнее страха.
Она нажала кнопку — уверенно, будто делала это не впервые.
Стена тихо дрогнула, разъезжаясь в стороны. Узкий проход, подсвеченный мягким голубоватым светом, открылся так плавно, будто знал, что она придёт.
Как будто ждал.
Диана стояла с ключом в руке, ощущая, как сердце бьёт слишком быстро, а больная нога пульсирует в такт этому бешеному ритму. Она не понимала, что страшнее:
— То, что здесь есть тайный ход.
— Или то, как легко она его нашла.
— Или то, что два года не замечала очевидного.
Она сглотнула, сделала шаг вперёд — нога болезненно дрогнула, но удержала её.
И она вошла внутрь.
Потому что ответы — ближе, чем когда-либо.
Проход был узким, как горло зверя, который проглатывал её медленно и с неторопливым удовольствием. Свет едва мерцал — холодный, голубой, почти больничный. Стены из гладкого бетона отражали её дыхание, и каждое эхо отдавалось в темноте глухо и слишком громко.