Диана вжалась в диван сильнее, глотая комок боли и страха. Внутри что-то кричало, требовало выхода, но она молчала. Каждое её подавленное чувство делало его улыбку шире, делало его власть осязаемой и неоспоримой.
Он снова погладил её по голове. Руки казались мягкими, почти ласковыми, но внутри таилась угроза. Диана понимала: сейчас она жива только потому, что он этого хочет. И чем сильнее она пыталась быть сильной, тем глубже Шерон наслаждался её страхом и внутренней борьбой.
Шерон откинулся на диван, всё ещё удерживая Диану в объятиях. Его пальцы мягко поглаживали её плечо, но в этом прикосновении таилась угроза — напоминание о том, что она ничья, кроме него.
— Давай поиграем, — сказал он тихо, но каждое слово разрезало воздух, словно нож. — Я хочу видеть, как ты слушаешься. Смотришь, думаешь, боишься… и подчиняешься.
Диана почувствовала, как сердце забилось быстрее. Она знала, что любое сопротивление — только повод для его забав. Но что значили эти слова? «Поиграть»? Она уже слишком хорошо знала, что его игры не похожи на детские. Его игры — это страх, боль, контроль.
Телевизор снова показывал её семью. Она хотела повернуть голову, закрыть глаза, но не могла. Каждый их взгляд, каждое слово шли прямо в сердце, пробуждали тоску и отчаяние.
— Смотри на них, — прошептал Шерон, — вижу, как ты хочешь плакать. Но не плачь. Хорошо?
Диана сжала зубы. Её глаза наполнились слезами, но она проглотила их, сдержалась. Каждая капля подавленной боли только усиливала его удовольствие.
— Вот так… — тихо сказал он, — умеешь терпеть. Но помни: я решаю, когда боль допустима. Я решаю, когда страх слишком велик. И чем сильнее ты сдерживаешься… тем вкуснее игра.
Шерон встал с дивана, не отпуская Диану из объятий. Он обвёл её взглядом, как хищник, оценивающий добычу. Его пальцы скользнули по её подбородку, заставляя поднять глаза на него.
— Скажи мне, — начал он мягко, почти ласково, — чего ты боишься больше всего?
Диана замерла. Любая ошибка, любое слово могло стать поводом для его забавы. Она попыталась собрать мысли, сдерживая всхлипы, пытаясь скрыть дрожь.
— Не бойся… — продолжал он, — я хочу, чтобы ты рассказала мне всё. Я хочу, видеть твой страх. Только так игра имеет смысл.
Она чувствовала, как комок внутри поднимается, как боль в груди сжимается до невозможности. И всё же она молчала. Каждый её молчаливый отказ был как вызов, который Шерон принимал с удовольствием.
Шерон нахмурился, его безумная улыбка исчезла, оставив только холод и ярость. Его взгляд стал острым, как лезвие.
— Молчишь… — тихо пробурчал он, зубы стиснуты. — Ты не понимаешь, как это раздражает.
И вдруг его рука дернулась. Удар пришёлся по щеке Дианы так резко, что дыхание сорвалось, а мир вокруг будто встряхнулся. Она вздрогнула, её голова закружилась, но Шерон не отпускал.
— Вот так! — прошипел он, — вот так выглядит непослушание.
— А теперь отвечай на вопросы, — сказал он спокойно, но голос был настолько холодным, что Диана почувствовала, как мурашки пробежали по спине. — И не смей молчать, понимаешь?
Она сжала зубы, пытаясь собрать мысли, но его взгляд, пронизывающий и властный, давил на неё сильнее любого удара
— Скажи мне… — продолжал Шерон, наклоняясь ближе, — кого ты любишь больше всего? Кого хочешь видеть?
Диана замерла. Любое слово могло стать поводом для его злорадства, любого проявления эмоций он ждал, чтобы использовать её страх как игру.
— Отвечай! — крикнул он, и его руки сжали её плечи так сильно, что казалось, дыхание застряло в груди.
Она сглотнула, слёзы едва не вырвались, но она молчала.
Шерон нахмурился, глаза сверкнули яростью.
— А теперь отвечай! — крикнул он, и прежде чем Диана успела что-то сказать, его рука ударила её по щеке. — Иначе будет хуже!
Диана вздрогнула, боль пронзила кожу, слёзы подступили, но она знала: промедление только усилит его ярость. Она глубоко вздохнула, проглотила комок в горле и произнесла, почти шёпотом:
— Тебя… я люблю тебя. Тебя.
Его улыбка растаяла в ту же секунду, как только слова покинули её губы. Шерон замер, и в его глазах вспыхнул ледяной огонь — не ласка, не удовлетворение, а чистая, безудержная ярость. Он услышал фальшь. И это разозлило его сильнее, чем непослушание.
— Лжёшь, — вырвалось у него холодным шёпотом, который тут же превратился в крик. — Ты лжёшь мне в лицо!
Рука вырвалась сама, удар застучал по щеке Дианы с новой, беспощадной силой. Голова её откиднулась, в глазах потемнело, но даже кровавый привкус во рту не заглушил страх — теперь он был другой, глубже, внимательнее. Шерон наклонился, дыхание его было тяжелым и горячим у её уха.