— Ответ «кто ты» слишком опасен. Даже для тебя самой. А ответ «зачем»… — он остановился, повернув голову в её сторону. — Он тебе не понравится. Ни в одном из циклов.
— Скажите! — сорвалось у неё, голос стал резким, отчаянным. — Я прошу! Это всё равно исчезнет!
И тут они оба замолчали.
А потом — рассмеялись.
Тихо.
Коротко.
Именно так смеются люди, для которых чужая трагедия — часть игры.
Райан встал, выпрямился, стряхнул с ладоней невидимую пыль.
— Тебе нравится думать, что ты заслужила ответы, малышка.
Но ты — не гость здесь.
— Ты — часть системы, — сказал он холодно.
Шерон подошёл ближе, наклонился так, что его волосы едва не коснулись решётки.
— А система не объясняет себя объекту.
Даже если объект умоляет.
Диана почувствовала, как изнутри поднимается паника, но сдавленные слова сами сорвались с губ:
— Я… боюсь.
Райан шагнул к ней, тень его фигуры закрыла свет.
— И будешь бояться в следующем цикле, — сказал он тихо.
— И в следующем.
— И в следующем.
Пока мы не получим то, что нужно.
Шерон добавил почти ласково:
— Но ты правда не переживай, котёнок…
Скоро всё исчезнет.
Ты проснёшься, и ничего не будет болеть.
Ну… почти ничего.
Райан улыбнулся, тёпло, пугающе неправильно.
— Готовься, Диана.
Обнуление уже началось.
Шаги, холодные пальцы на её руках, жёсткий захват — и Диану вывели наружу.
Коридоры тянулись бесконечно: белые стены, ровный свет, ни одного окна.
Она шла, спотыкаясь, но никто даже не подумал поддержать.
Её привели к огромной металлической двери.
Она открылась плавно, бесшумно — будто сама знала своё назначение.
Внутри была стерильная белая комната.
Ледяная.
Пустая.
Безжизненная.
И в центре — кресло.
Похоже больше на стоматологическое, но с ремнями на запястья, на лодыжки и на грудь.
Сверху — тонкие металлические дуги, уходящие в потолок.
Сбоку — стойка с прозрачными колбами и проводами.
В комнате было много людей в белых халатах.
Слишком много.
Как будто она — не человек.
А объект исследования.
— Садись, — приказал Райан, даже не смотря на неё.
Она не двигалась.
Секунду.
Две.
Шерон встретил её взгляд.
Холодный.
Сияющий собственным наслаждением.
— Или я посажу тебя сам, котёнок.
И этого было достаточно.
Диану усадили.
Руки, ноги, грудь — застёгнуты ремнями.
Металл впивается в кожу.
Ледяной.
Один из людей в белом наклоняется с маской, другой подготавливает шприц с прозрачной жидкостью.
Райан стоит рядом, руки в карманах, будто просто наблюдает спектакль.
— Не бойся, — сказал он тихо. — Ты все равно ничего не вспомнишь.
Никогда не помнишь.
Райан улыбнулся:
— До встречи в новом цикле.
Холод прошёл по позвоночнику.
Тело дрожало.
Маску прижали к лицу.
Шприц поднесли к венe.
Игла вошла.
Жидкость пошла медленно, холодом растекаясь по руке.
Мир стал вязким.
Звуки будто утонули.
Белые халаты расплывались.
Лица братьев — тоже.
Тьма накрыла её.
Когда сознание Дианы начало проваливаться в темноту, когда мышцы перестали слушаться, а игла в вене начала тянуть её в небытие, именно в этот последний миг, когда память должна была выключиться, что‑то сломалось, будто внутри головы хрустнуло стекло, удерживавшее правду.
И память обрушилась.
Не кусками — а всей структурой сразу. Словно кто-то сорвал крышку её мозга и высыпал туда всё забытое.
И первое, что она вспомнила — она всю жизнь здесь.
Не два года.
Не с момента «похищения».
Не после «жизни в семье».
С детства.
Она вспомнила стерильные коридоры, когда ей было семь. Холод ламп, когда ей было девять. Улыбки людей в белых халатах, когда ей было одиннадцать.
И своих родителей.Настоящих.
Не тех, чьи лица она видела в «домашних видео», не тех, что стояли на кухне, смеялись, гладили её по голове, учили её любить.
Те — были внушёнными образами, видеороликами, записанными актёрами. Всё это было частью программы, которую её настоящие родители контролировали.
Настоящие родители — учёные, стоявшие за стеклом наблюдательной комнаты.
Она вспомнила, как мать склоняется к микрофону, её голос обволакивает комнату:
— Диана, зайчонок, повернись к доктору. Не сопротивляйся. Ты же умница.
Голос был ласковый, почти тёплый — но это не была забота, это была коррекция поведения.