— Я так не могу. Мне нужно уйти, Леон.
— Стой, — хватает меня Леон и сжимает в объятиях. – Это он, тот про которого ты рассказывала. Бывший? Да?
— Гениально, Шерлок, — закатываю глаза, держу руки по швам, жду, когда Леон меня отпустит. Но он только посмеивается.
— Люблю твои шутки. Послушай. Если ты сейчас уйдешь, он выиграет. Он добьется своего. И ты позволишь ему это? Позволишь сломать тебя снова?
— Я не знаю… Не знаю. А что мне делать?
— Остаться? Показать, что ты счастлива. Что ты можешь быть счастливой без него.
— Вы блин родственники. Его отец меня знает. Его мама наверняка тоже.
— Да какое тебе до них дело. Если только ты не планируешь стать его женой.
— Упаси боже. Смеешься?
— Ну и все. Ты со мной. Не знаю, что там Макс, но я тебя в обиду не дам.
— Ты поспорил на меня.
— А ты никогда не спорила? Никогда никого не использовала? — отодвигается он, заглядывая мне в глаза. – Святая?
— Нет, конечно.
— Я не знаю, как у нас сложится дальше, Люб. Но точно знаю, что сейчас резких движений делать не надо. Нам нужно доказать подонку, что его игры нас не задели. Знаешь, что самое худшее для маньяка?
— И что же?
— Когда жертва его не боится. Ведь именно страх его возбуждает. Контроль.
— Выйти из-под его контроля?
— Именно. И я тебе в этом помогу, — широко улыбается он, и я вторю. Он прав. Я сильная. Я больше не собираюсь бежать. – Трахнемся?
— Забудь! — фыркаю ему в лицо, а потом вкладываю руку в его согнутый локоть и киваю на коридор, через который можно попасть в холл, где проходит праздник. – И расскажи мне все про свою подружку.
— Люююб.
— Ну, я же рассказала.
— Зануда, — смеется он, а я прижимаюсь к нему крепче, когда мы входим в зал. Улыбаюсь его матери, которая с облегчением вздыхает, Максиму, что не сводит с меня глаз. Осталось дать понять Данте, что его игры больше никому не интересны. А вот и он, входит через два минуты с улицы. Ждал, что я снова сбегу, чтобы поймать меня? Обломись Распутин. Больше я в твою ловушку не попаду.
Мы с Леоном веселимся до самого вечера. Танцуем, выпиваем. Леон знакомит меня со своей сестрой и младшим братом. Так же мне представляют мать Данте – Аврору. Она немного странно на меня смотрит, с любопытством я бы сказала, но, ни в чем не обвиняет.
Краем глаза рассматриваю ее худое лицо, огромные глаза, ищу сходство с Данте. Одно точно есть, они оба любят темные тона в одежде. Аврора Распутина сегодня в синем блестящем платье, чуть ниже колен. А сам Данте в зеленой, под цвет глаз шелковой рубашке. Мне даже смотреть не надо в его сторону, я знаю, что он бесстыдно пялится в нашу сторону. Наверное, если бы мог, разбил бы наш женский кружок.
Мне очень интересно, как у такой женщины мог получиться такой подонок? Она его била? Или может, изменяла мужу? Ведь должно быть объяснение тому, что он вот такой. И спросить стесняюсь, пока Леон смеется в компании своих друзей, и отойти не могу. А вдруг она сама заговорит. Особенно на это надеюсь, когда ее дочь отходит к подружкам, а мать Леона уходит встречать опоздавших гостей.
— Наверное, уже немного поздно, но я бы всё же хотела извиниться за поведение сына по отношению к тебе, Люба.
Глава 45.
Сказать, что я в шоке – ничего не сказать. Мне остается только уставиться на маму Данте огромными глазами, рассматривая женщину, которая знает о насилие, которое совершил ее сын, знает и извиняется за него.
— Есть ощущение, что у всей вашей семьи слово «совесть» не в чести. Вы настолько уверены в собственной непогрешимости, что спокойно извиняетесь за проступок сына.
Аврора слегка ошарашена, поворачивается ко мне всем корпусом.
— Считаете, я должна его сдать в тюрьму?
— Считаю, что как минимум должны были сделать вид, что ничего не знаете. А то получается, что натянули белое пальто, вроде как не причем.
— А виновата я?
— Вы его мать. Любые его проступки, это результат вашего воспитания.
— А вы… – она словно подбирает слова. Могу лишь предполагать, какие эпитеты она мне подбирает. – За словом в карман не лезете.
— Если был бы, хотя бы шанс отстоять свою честь в суде, я бы ни минуты не ждала и подала заявление на вашего сына. Но боюсь все, чего я добьюсь это собственного унижения, а может быть даже смерти. Или я не права?