Луиза кивнула, начиная понимать.
— Значит, если бы вы не предали Заратустру, на вас не было бы этого клейма?
— Меня бы убили Карпаны, как Ямнашпу, — Ответил Калди. — Я бы умер, защищая пророка.
Луиза повернулась к Клаудии.
— Но вы бы все равно не смогли предотвратить распятие, — сказала она. — Далее если бы вы и попытались спасти Христа, приняв предложение Пилата, распятие тем не менее свершилось бы, потому что оно было предопределено.
Клаудиа покачала головой и ответила, не глядя на Луизу:
— Мне, право, не хочется вступать с вами в теологические споры.
— Луиза, — обратился к ней Калди, — если бы я не указал туранцам дорогу в святилище Огня Истины, значило бы это, что они не убили бы пророка?
Луиза на секунду задумалась.
— Пожалуй, нет, — наконец, проговорила она. — Они бы просто дождались, пока он сам поднимется наверх.
— Вот именно. Скорее всего мы не смогли бы предотвратить ни убийства Заратустры, ни распятия Христа. Но дело все в том, что мы и не пытались. Добродетель заключается не только в победе над злом, она прежде всего в борьбе против зла.
Клаудиа устало опустилась на холодный пол.
— Поэтому на нас и пало проклятие.
— Да, — согласился Калди. — Когда встает полная луна, мы становимся воплощением Ангра-Майнью, олицетворением жестокости. А когда мы видим клеймо Ангра-Майнью на лице другого падшего богоизбранника, то приносим проклятие и ему, превращая в себе подобного: И эта смертоносная цепочка тянется через века.
Клаудиа посмотрела на Калди.
— Так как же нам умереть? Ты сказал, что мы могли умереть, когда бы этого захотели. Так вот, я хочу умереть. Хочу уже столько лет, что давно потеряла им счет. Скажи, что я должна сделать, чтобы смерть пришла ко мне?
Калди опустился на пол рядом с ней. Пристально глядя ей в глаза, он произнес:
— Нам просто-напросто нужно сделать то, чего мы не сделали тогда, в тот роковой момент, многие столетия назад.
Она нахмурилась.
— Янош, но Заратустра давно стал прахом, с тех пор миновало тридцать веков. А Святому Распятию уже две тысячи лет. Как же мы можем спасти их сейчас?
— Но мои слова не имеют отношения ни к Заратустре, ни к Иисусу, Клаудиа, — ответил он. — Вспомни символ веры: «Зло изиутре одолей, извне зло побори». Это значит, что мы должны уничтожить зло в себе и бороться с ним в других.
Она ответила не сразу, мучительно пытаясь постичь смысл его слов, а потом беспомощно покачала головой.
— Нет, Янош, нет. Не понимаю. Не представляю, с чего начать.
— Янош, — заговорил Бласко, — о чем это ты?
Взглянув на своего старого друга, своего сторожа и свою жертву, Калди улыбнулся.
— Бласко, за все эти годы ты ни разу не спросил, каково мне бывает, когда приходит превращение.
Старик отрицательно мотнул головой.
— Мне не хотелось этого знать, Янош.
— Но теперь ты должен узнать. Ты видел, что мне больно, очень больно, невыносимо, когда все мое тело выворачивает наизнанку, скручивает и корежит омерзительный звериный дух.
— Да, это было понятно по тому, как ужасно ты кричал.
— И ты знаешь, что мое человеческое сознание тонет, растворяется в дикой ярости монстра.
— Да. Человек по имени Янош Калди просто исчезает, умирает, уходит куда-то.
Калди медленно покачал головой.
— Нет, Бласко, человек все еще там, и разум человеческий все еще там, но он задавлен тьмой, он позорно бежит прочь от самого себя, не в силах противостоять ужасной черной половине своего естества. А восстать против тьмы и ужаса моего второго «я» в ночь полнолуния означало бы обречь себя на безумие, пытку, невыносимое страдание, которое не в состоянии описать человеческий язык.
Он снова посмотрел на Клаудиу.
— Но нам придется это сделать, Клаудиа. Мы должны уничтожить зло внутри нас.
Она вздрогнула, представив, как хрупкий человеческий разум будет страдать, бороться и жить в огромном теле монстра.
— Нет, я не смогу.
— Ты должна. И я должен. А если нам это удастся, то придется еще сразиться и со злом в окружающем мире.
Клаудиу охватила дрожь.
— Но мы… мы никогда не сможем оправдаться за совершенные нами злодеяния, Янош. Внутри нас или вне нас, мы не сможем побороть зло. Поздно, слишком поздно.