Вдруг оборотень, бывший когда-то Калди, начал сердито рычать, мотая головой и стуча лапами по полу. Вот он посмотрел на потолок, протяжно завыл, потом снова зарычал, тряся головой из стороны в сторону. Точно так же вел себя и другой оборотень. Оба чудовища, казалось, были охвачены дрожью, и судороги, сотрясавшие их тела, отражали какую-то внутреннюю борьбу, которая была несоизмеримо страшнее и мучительнее, чем само превращение. Сдерживаемые цепями и растением, оба монстра упали на пол. Их морды были в крови, из глаз текла мутноватая белесая жидкость. Они бились в адской агонии, и в каждом из них разум пытался одолеть звериный инстинкт, свет пытался пробиться сквозь тьму, Ахура Мазда пытался сломить Ангра-Майнью.
Существо, бывшее Яношем Калди, закрыло глаза, словно собирая силы перед решительной атакой.
— Сопротивляйся! — отчаянно приказывал себе Калди. — Сопротивляйся! Помни, ты человек!
А из темных неведомых глубин кто-то кричал:
— Ты зверь! Ты зверь!
— Я человек! — настаивал разум.
Маниакальный смех жутким эхом прокатился по темным закоулкам сознания Калди.
— Человек? Это ты-то человек?!
— Да! Человек! Человек! Я не зверь!
— А тогда в храме, перед отрубленной головой Джардруши, тоже был человек, а, Исфендир, сын Куриаша? И разве человек убивал ни в чем не повинных людей, насыщаясь их плотью?
— Я не делал этого! — кричал разум Калди. — То был зверь!
— А кто привел Карпанов в святилище?
— Я человек! Человек! — из последних сил повторял Калди.
— Зверь! — отвечал голос. — Ты жрешь человечье мясо и пьешь кровь! Твоя душа черна, как ночь, так черна, что даже пламя священного огня не в силах развеять эту тьму, так черна и так глубока, что весь тот грех, стыд и смерть, которыми ты нагружал ее век за веком, так и не смогли переполнить ее, в ней есть еще место для новых злодеяний! Зверь, Исфендир, ты зверь!
Оборотень Калди напряг все силы слабеющего разума, пытаясь сохранить контроль над мышлением. И вдруг до него дошло, что этот голос, который он старался перекричать, вовсе не был голосом его собственного рассудка, а исходил из каких-то закоулков души.
— Кто говорит со мной? — потребовал он.
— Ты знаешь, Исфендир.
— Я хочу знать, кто это! — повторил он.
Жуткий хохот потряс его.
— Ты знаешь, кровавое чудовище! Ведь я с тобой уже три тысячи лет, с тобой и в тебе. Я твой заклятый друг, твой отец и сын твой.
— Ты лжешь!
— Да! — смеясь, ответил голос. — Да, я — Великий Лжец!
И Калди понял.
— Ангра-Майнью!
— Конечно, Ангра-Манью, — согласился голос. — А теперь отступи, ничтожный человек, беги, отдай мне это тело, как ты делал много раз на протяжении стольких столетий, ибо сегодня моя ночь!
Оборотень с силой бросил свое тело на стену.
— Никогда!
— Тогда тебя ждет безумие, Исфендир. Разуму человека не дано существовать в теле зверя. Беги же, спасай себя от безумия, это единственный способ сохранить свой разум. Отступи!
— Нет! Нет! — Он хотел громко прокричать эти слова, но вместо этого из огромной звериной пасти вырвался оглушающий рев, заставивший Луизу Невилл сжаться в комок.
— Что ж, быть по-твоему, сын Куриаша. Так познай же меня таким, каков я есть, и познай себя, каков есть ты, и да претерпи то, что никому не дано вынести и уцелеть после этого…
Ужасающая, окутывающая тьма стала вздыматься из потаенных глубин его души, тьма, угрожавшая сломить разум, разорвать ту тонкую нить, которая связывала разум с телом монстра. Ярость, смертоносная и всепоглощающая, волна за волной, захлестывала его.
— Я человек! — кричал разум. — Человек! Человек! И египетский жрец Менереб был человеком! Он сумел вырваться из цепей зверя!
— Ты зверь, Исфендир, зверь! — дразнил голос.
— Я человек! Человек!
Время шло, и, казалось, что страшному противостоянию не будет конца, мучительные крики оборотней становились все ужаснее, все оглушительнее. Так прошло около получаса, которые показались Луизе вечностью, и вдруг оба существа начали затихать. Вскоре они окончательно успокоились и, негромко рыча, посмотрели друг на друга, измотанные пыткой, ослабленные действием борец-травы.