— Нет! НЕТ! — снова закричал он.
Увидев на столе пистолет, он схватил его и, прицелившись, выстрелил в ступню. Невилл услышал звук выстрела и почувствовал характерный запах порохового дыма, но пуля отскочила от ноги, как пустой орех, оставив лишь дырку в ботинке.
И в тот же момент будущее, уготованное ему, ясно предстало перед его мысленным взором. Он увидел себя неприкаянно скитающимся по земле, как раньше это делал Калди, переходя из страны в страну, от народа к народу, сквозь возникающие и гибнущие цивилизации, сквозь века и тысячелетия, не имея ни дома, ни семьи, ни покоя, ни пристанища — раб луны, раб зверя. Он увидел холодную тьму времен, увидел, как забывает свое имя, свое время, превращаясь в безымянную, бездушную машину смерти…
…смерти…
СМЕРТЬ!
Нет спасения, кроме как в смерти.
Нет избавления, кроме как в смерти.
Совсем недавно он так хотел жить, ему нужна была только жизнь, он ничего не желал более, чем жизни.
А теперь он жаждал смерти!
Открыв рот, Невилл направил туда дуло пистолета и принялся остервенело нажимать на курок. Пули с глухим звуком ударялись о зубы, не причиняя абсолютно никакого вреда, и он в бессильной ярости выплевывал горячие кусочки свинца на пол.
Он хотел заплакать, но слез не было, ведь оборотни не плачут.
Он хотел помолиться, но не было слов, ибо крики из преисподней не достигают слуха Всевышнего.
Зато теперь у него было то, чего он всегда желал больше всего на свете.
У него была жизнь, нескончаемая жизнь.
У него ничего не было.
Невилл выбежал из здания, а затем за ворота лагеря, в тихое, мирное утро своего первого дня вечности.
— Калди! — отчаянно закричал он во всю силу легких. — Калди! КАЛДИ! КАЛДИ!
21
Прохладный воздух бодрил и освежал. Луиза Невилл распустила волосы, рассыпав по плечам длинные светлые пряди, которые тут же подхватил и закружил в танце легкий горный ветерок. Она еле слышно вздохнула, оглядывая зеленую долину, расстилавшуюся внизу, и маленькую, словно игрушечную, деревушку, где они с Бласко прожили уже целый год. Бласко лежал рядом, подложив руки под голову, насвистывая печальные цыганские мелодии.
От этого места до Северной Дакоты было не более двух тысяч миль, а казалось, что между ними вечность. «Халлтек», неонацисты, Фредерик, «кнуты», оборотни — теперь все вспоминалось как дурной сон.
При первой же возможности, как только они с Бласко оказались достаточно далеко от Маннеринга и Северной Дакоты, она пришла в ФБР. Бласко наотрез отказался сопровождать ее, потому что его до сих пор разыскивала полиция за убийства, на самом деле совершенные его другом Калди. Собственно, особой необходимости в нем и не было, ведь она сама могла предоставить агентам Бюро предостаточно информации. Однако относительно того нужна ли эта информация ФБР, у нее полной уверенности не было.
Да, сказал ей тогда сотрудник Бюро, им известно, что Крейтон Халл связан с радикальными группировками правоэкстремистского толка; нет, они понятия не имели, что творится в стенах Центра «Халлтек», но обещали разобраться; да, Фредерик Брачер разыскивается федеральными властями; нет, они не знали о его связях с Халлом, но обещали этим заняться; да, теперь они будут присматривать за Халлом; нет, вряд ли его можно сейчас арестовать; да, практически все расистские организации, действующие на территории Соединенных Штатов, взяты ими под наблюдение; нет, они не подозревали о существовании учебного комплекса в горах, но обещали непременно туда наведаться; да, она сделала правильно, что пришла в Бюро; нет, у них нет возможности обеспечить ее безопасность, ей придется самой об этом позаботиться, может быть, сменить имя или уехать куда-нибудь, и так далее и тому подобное.
Луиза опять вздохнула и посмотрела на старого цыгана.
— Хотите еще вина, Бласко?
— Нет, донна, спасибо, — зевнув, ответил Бласко. — В моем возрасте к вину следует относиться осторожно. — Он немного помолчал, а потом, подняв с земли стакан, протянул его Луизе. — Ну, разве что чуть-чуть.
Луиза рассмеялась и налила ему крепкого белого вина.
Несмотря на то, что ей пришлось пережить, а, может быть, именно благодаря этому, она сейчас наслаждалась каждым днем жизни, особенно теми днями, когда ей не нужно было убирать столы и мыть посуду в небольшой деревенской гостинице. Это была хорошая и достойная работа, но в то же время очень тяжелая. Иногда она спрашивала себя, согласилась бы она поменяться местами с собой прежней, и тут же вспомнила Джона, Фредерика, Калди, Клаудию, гнусные эксперименты, свидетельницей которых ей довелось быть, и несчастных за мученных людей. Она сознавала, что в ее прежней жизни было слишком много стыда, горя и печали, и теперь, избавившись от всего этого-, она была спокойна и счастлива. Что касается профессии медсестры, то для себя она решила, что если когда-нибудь и вернется к ней, то это произойдет очень нескоро, потому что в этом случае ей придется открыть свое настоящее имя, что сопряжено с определенной долей риска. Лучше уж оставаться Луис Элсоп и продолжать работать официанткой в маленькой гостинице, затерянной в штате Нью-Гемпшир.