В мгновенье ока проглотив кровавое месиво из человеческой плоти и костей, монстр вскочил и бросился на остальных. Они стреляли в него, они били его автоматами, пытались достать его косматое тело охотничьими ножами и финками, но тщетно. Чудовище металось среди них, как смертоносный вихрь, разрывая тела на куски и пожирая их, отрывая головы, оглашая ночную тишину страшным воем. Автоматные очереди звучали все реже и заглушались криками умирающих в муках людей и рычанием чудовища. Вскоре холодный асфальт сделался мокрым и скользким от крови… Все «кнуты» были мертвы, цыгане рассеялись по лесу, исчез во тьме и сам оборотень. На дороге остался лишь старый цыган Бласко. Он стоял, оглядывая побоище, качая головой и вздыхая. Затем он подошел к обезображенным останкам главаря «кнутов» Эдди и среди изорванной в клочья одежды нашел связку ключей. Он пошел от фургона к фургону, открывая замки и выпуская остальных похищенных, среди которых были и негры, и мексиканцы, и индейцы. Они принялись было расспрашивать Бласко, о том, что случилось, но он молчал. А потом они увидели следы кошмарной бойни и в страхе разбежались.
Бласко подошел к одной из машин и сел на подножку. Он потер уставшие глаза и достал из кармана трубку, неторопливо набил ее и раскурил. Он знал, что Калди будет искать его, когда зайдет луна, поэтому надо ждать до утра, ждать восхода солнца, ждать пока Я нош Калди снова станет человеком и вернется к нему.
Он сидел не шевелясь, вглядываясь в темноту, слушая далекие крики. Там был оборотень — потерянная душа, его враг, его бремя, его друг и его крест.
Бласко вытащил из кармана брюк несколько стебельков с желтыми, увядшими цветами. Задумчиво глядя на растение, он курил трубку и терпеливо ждал рассвета.
I
ОБОРОТЕНЬ
«Страсть к разрушению есть страсть созидательная».
1
Джимми Бауманн мучился жесточайшим похмельем, и телефонный звонок, разорвавший затуманенное сознание, был для него столь же приятен, как рев бензопилы. Фелиция — девчонка, которую он подцепил вчера вечером в баре Галлахера в центре Маннеринга, — далее не шевельнулась — надрывающийся телефон не нарушил ее безмятежного сна. Он поморщился, повернулся на левый бок и, используя широкую задницу Фелиции как опору, снял трубку:
— Да, чего надо? — буркнул он.
— Джимми, это ты?
Он потер глаза и громко зевнул:
— А кто же еще, черт возьми! Кто говорит?
— Это Дуэйн, Джимми. Слушай, капитан…
— Сколько время?
— Десять часов. Слушай, капитан Брачер…
— Десять часов утра?! — заорал Бауманн. — Ты что, рехнулся — звонишь мне в десять часов утра?!
— Джимми, заткнись и слушай, — произнес на другом конце Бриггс. У меня есть задание для тебя от капитана Брачера, для тебя и Лайла Хокинса.
Ярость Бауманна мгновенно улетучилась:
— Задание для меня и Лайла? От самого капитана Брачера?
— Да, — ответил Бриггс. — Ему понравилось, как вы обработали тех двух парней, как вы запросто вытащили их из тюрьмы в Бисмарке и переправили их в Центр.
— Да это было раз плюнуть, — сказал Бауманн, тем не менее весьма польщенный. — Они даже не рыпнулись.
— Те, которых вы привезете сегодня, тоже не будут рыпаться, — сказал Бриггс. — Слушай внимательно…
Бауманн сосредоточенно кивал головой, пока Бриггс излагал подробности утреннего задания. Затем на клочке бумаги он записал адрес и сказал:
— О'кей, я понял. Это все?
Бриггс помолчал.
— Да, надо еще кое-что приготовить на сегодняшний вечер. Из вас кто-нибудь умеет пользоваться видеокамерой?
— Конечно. Лайл умеет, — ответил Бауманн. — Ты что, никогда не видел его домашних порнушек?
— Нет, — отрезал Бриггс, — не видел. Я предпочитаю не тратить на это время.
Бауманн засмеялся:
— Что так, Дуэйн? Может, ты баб не любишь?
Смысл вопроса и интонация произвели желаемый эффект. Бауманн почти увидел, как на другом конце провода Бриггс покраснел до ушей и, с трудом сохраняя самообладание, сказал:
— Брось трепаться, Бауманн. Разыщи Лайла и выполняй приказ. Я кончил. — Он положил трубку.
— Кончил ты, гомик вонючий, — пробормотал Бауманн, опуская трубку на рычаг.
«Мне все-таки никогда не понять, почему капитан назначил своим адъютантом этого придурка», — подумал он, в сотый раз убеждая себя, что его раздражение вызвано не завистью, а всего лишь необоснованным выбором капитана.