— Как тебя зовут?
Пленник покачал головой.
— Не знаю.
Страбо с силой ударил его по лицу.
— У меня нет времени возиться с тобой, мерзавец! Я задал вопрос, и ты обязан на него ответить. Итак, твое имя?
Арестованный поднял голову и посмотрел на центуриона. Удивительно, но в его взгляде не было страха.
— Я называю себя халдеем.
— Ах, вот как! А я, представь, римлянин, а вот Плавт — этруск, и между прочим, каждый в этом мерзком городе — либо иудей, либо грек, либо сириец, — взорвался Страбо и снова ударил пленника. — Я не спрашиваю, кто ты по крови, халдеянин. Я спрашиваю, как тебя звать?
Пленник пожал плечами.
— Не знаю. Я давно забыл свое имя и называю себя халдеем, потому что самые ранние мои воспоминания связаны с Халдеей, я там жил. Оттуда и пришел в эти края почти тридцать лет назад.
Лицо Страбо побагровело, покуда он слушал эту очевидную ложь, ведь пленнику было не больше двадцати пяти лет. Он снова сильно ударил лжеца, с удивлением заметив, что удары не оставляют никаких следов на бесстрастном лице узника, однако не потрудился хоть как-то объяснить эту странность.
— Центурион, — окликнул его Плавт, — давай убьем его и дело с концом. Какая разница, как его зовут?
— Плавт… — начал было Страбо с явной угрозой в голосе.
— Но ведь прокуратор всю ночь провозился с этими проклятущими священниками, пытаясь внушить им, что по законам Рима нельзя казнить человека, если он не совершил преступления, упомянутого в списке смертельно наказуемых. Но они настаивают на смертной казни…
— Да знаю я, знаю, Плавт, — сердито перебил его Страбо, — но это ровным счетом ничего не значит. Ты что же думаешь, прокуратор стал бы тратить столько времени на этого фанатика, если бы всерьез и с уважением не относился к нашим законам? Да он мог бы одним взмахом руки отправить его праотцам и оградить себя от лишних хлопот, но не делает этого, потому что закон есть закон! И если уж он стремится соблюсти законность даже в отношении какого-то сумасшедшего — как там его, Иешуа, кажется, — то наверняка посчитается с законом и в деле этого…
— Иешуа? — мягко перебил его пленник. — Иешуа сын Иосифа, пророк из Назарета? Он что, арестован?
Страбо резко повернулся, намереваясь ударить наглеца, но вдруг остановился, когда до его сознания дошли слова заключенного.
— Ты знаешь этого человека? — спросил он.
— Я довольно часто встречал, его и много лет слушал его проповеди.
— Я спрашиваю, знаком ли ты с ним, — злобно повторил Страбо.
Халдей вздохнул.
— Нет, мне так и не довелось поговорить с ним. Все время ходил за ним, смотрел, слушал, но не заговаривал. Мне почему-то казалось, что это вряд ли помогло бы.
Страбо проигнорировал эти загадочные слова и, повернувшись к Плавту, спросил:
— Допрашивал ли прокуратор кого-нибудь из последователей Иешуа?
— Думаю, что нет, — ответил солдат. — Насколько мне известно, они все разбежались сразу после его ареста.
Страбо с отвращением покачал головой и пробормотал:
— К востоку от Мессины нет места верности и чести. Плавт, присмотри за этим кровожадным скотом. Думаю, прокуратору будет полезно узнать о нем.
Он поднялся по узкой каменной лестнице и вскоре оказался на грязной унылой улочке. Когда они привели сюда арестованного, то прошли через задние ворота и сразу спустились в темницу, поэтому теперь, завернув за угол к главному входу в здание, Страбо был поражен представшим перед ним зрелищем. Небольшая площадь перед резиденцией прокуратора была заполнена людьми. Их лица были искажены ненавистью, они выкрикивали что-то на своем странном гортанном наречии и махали руками. На широком, царящем над площадью каменном помосте над порталом главного входа возвышался прокуратор, разглядывавший толпу с нескрываемым презрением. Подле него стоял высокий худой человек со связанными руками. Его борода была в крови, обнаженная спина и грудь — в ссадинах и кровоподтеках. Кровь текла по лицу из многочисленных ран, оставленных острыми шипами тернового венца, который покрывал его голову.
«Вот он — проповедник Иешуа», — подумал Страбо, протискиваясь сквозь толпу. Солдаты, стоявшие в оцеплении у помоста и сдерживающие толпу щитами и копьями, помогли ему пробраться к лестнице, ведущей на помост. Он быстро поднялся по ступеням и оказался возле прокуратора.
— Этот человек вознамерился провозгласить себя царем! — прогремело у Страбо над ухом. Говоривший обращался к народу по-гречески, с сильным акцентом, и Страбо сразу узнал его. Это был Кайфа, первосвященник иудейский, продажный и лживый, как и сама религия этого блуждающего во мраке невежественного народа. — Сие есть оскорбление веры и законов Рима и должно караться смертью как государственная измена!