— Да⁈ Она же вроде как просилась к вам в ученицы и заявляла, что обожает смерть.
— Не удивляйтесь. Иногда у людей встречается подобная защитная реакция, после того как они стали невольными свидетелями чьей-то смерти. И не суть важно, кто перешёл в мир иной на их глазах: дедушка или любимый хомячок. Яна пытается заигрывать со смертью, задобрить её в надежде, что это убережёт её саму.
На пороге появился сам предмет их дискуссии. Девушка умыла лицо и кое-как собрала волосы, что было сделать непросто из-за различной длины отдельных прядей. Только теперь чародейка полноценно смогла рассмотреть её. Невзрачная, глаза навыкате, брови, и правда, сбриты. Лишь очень короткая щетина позволяет судить об их месте на удлинённом лице с высоким лбом.
— Сядьте, — велел Вил.
— Извините, — Яна не знала, куда деть полотенце, потом воровато кинула его за кровать, — я увлеклась, — на счастье, она отказалась от раздражающе-низкого голоса и начала говорить как обычный человек.
— Итак, — коррехидор сел на прежнее место, — возвращаемся к тому, с чего начали: почему вы не удивились, когда я упомянул о гибели вашей соседки по комнате?
— Я удивилась, просто не подала виду, — ответила девушка, — а про печать, указующую на скорый конец, и, правда, выдумала. Прочла в журнале, а теперь вот вспомнилось к месту.
— Похоже, вас не удивило также, что Майна Андо не ночевала в вашей комнате? — это уже был вопрос чародейки.
— Как сказать.
— Скажите, как есть.
— Майна, конечно, из хорошей семьи происходит, и всё такое в виде родни в Грабовом клане, но в последнее время с ней случилась самая банальная вещь на свете, что только может случиться с девушкой, — любовь, — Яна вздохнула. И было непонятно: вздохнула она с завистью или же с сожалением, — весь прошлый год Майночка училась, точнее, — кривая снисходительная усмешка, — пыталась учиться, не покладая рук или, вернее сказать, не покладая книг.
— Что значит, пыталась? — уточнила чародейка.
— А то и значит, что древесно-рождённые, видать, не только древесными, но глупыми иногда на свет появляются. Недалёкой была моя соседка, весьма недалёкой. А у нас, в Кленовом институте, между прочим, ум в почёте. У нас рейтинги после каждой сессии на всеобщее обозрение вывешивают. Поначалу Майна вовсю старалась, зубрила, учила, уйму усилий приложила, чтобы вовремя все хвосты пересдать. Её предки, — отнюдь, не богачи, и денег на повторные пересдачи не дают. Сказали так: не можешь учиться, как положено, трать свои, карманные. В институте мы на полном пансионе, так что с голодухи помереть не получится.
— Постойте, Окура, — вступила в разговор чародейка, — о каких пересдачах за деньги идёт речь? Вы что, преподавателям за оценки платите?
— Нет, нет, — студентка откинула назад упавшую на лицо смоляную прядь, — у нас тут строго, насчёт взяток или подарков, ни-ни. Просто каждый провал на экзамене или зачёте добавляет к плате за семестр рё. Да-да, Кленовый институт — не богадельня, здесь учатся состоятельные люди, вот так и получается, что собственная нерадивость бьёт по карману. У нас тут некоторые по пять раз пересдают. Как говорит госпожа ректор, все дополнительные денежные средства идут на ремонт институтский помещений и закупку более качественных продуктов. То есть наши хвостисты работают во имя тех, кто не ленился.
По тону и презрительному вы выражению лица было понятно, что она-то сама хвостов не имеет.
— То есть, — подытожила чародейка, — оставим в стороне своеобразные правила Кленового института относительно хвоститов. Вы посчитали, что Майна вчера отправилась на свидание, провела с возлюбленным всю ночь, и даже не подумали побеспокоиться о подруге?
— Во-первых, Майна — никакая мне не подруга, — скривила бледные губы Яна, — просто проживаем в одной комнате, и всё. А что касательно её романа, — она задумалась, заведя глаза к высокому потолку, — с шоколадным принцем у них всё завертелось после церемонии поступления. Прям, как в книжечке со сладенькой умилительной обложкой, до которых некоторые у нас большие охотники. Она идёт по ступенькам крыльца вся такая нарядная, в парадной форме, волосы ветерок раздувает. Под ноги совсем не глядит. У неё, вообще, привычка такая была — нос кверху задирать. Всё повыше выглядеть хотела.
— Зачем это ей? — сразу встряла Рика, для которой рост был больным вопросом, — мне показалось, что Майна Андо была среднего роста, даже, пожалуй, чуть повыше среднего.
— Ни для кого не секрет, что в нынешнем сезоне в моде высокие девушки, — сообщила студентка, — высокие и худые. Наша же обувь — форменные ботиночки без каблуков, росту никак не прибавляют, вот Майночка и вытягивалась, сколь могла. Из-за этого своего желания она и оступилась, потому как на лестнице надобно под ноги себе глядеть, а не ворон в небесах пересчитывать. Оступилась она, рискуя близким знакомством своего носа со всеми ступеньками парадного входа, что непременно бы случилось, не подхвати её в свои объятья четверокурсник Кензи! И это практически на глазах всего института. Кензи поставил девчонку на ноги, поклонился и посоветовал впредь проявлять более осторожности, поскольку рисковать таким личиком — настоящее преступление. Она всё заалела, ровно маков цвет, и пролепетала какие-то слова благодарности. Кензи, он тот ещё позёр, громко так заявляет, мол, судьба ему послала несравненную красоту, которую он, как рыцарь Красоты, будет оберегать с этой минуты и до гробовой доски. Уж не знаю, правда ли на него тогда моя соседка произвела впечатление, или же он сам жаждал произвести впечатление на окружающих, только Майна вообразила себя дамой сердца шоколадного принца.