Многие поэты и прозаики постромантизма свободно и осознанно включали в фантазии садомазохистский элемент. «Избитый на улицах Александрии и осмеянный Клеопатрой, — пишет Мишле, — Антоний пребывал наверху блаженства». Как признается один из героев пьесы Жирарден, «любить Клеопатру — это удовольствие, смешанное с тоской, или страх, полный очарования». «Пусть моя любовь будет кораблекрушением», — молит раб, влюблённый в Клеопатру. Суинберн обожает Клеопатру за её бессердечие и холодность — она «пропускает меж пальцев» те чувства, что разбивают сердца обычных смертных.
В его представлении она воплощает в себе «зло и блаженство всего мира». Ему вторит Банвиль, для которого Клеопатра — «счастье и исполнение желаний всех на свете». И даже разрушительные последствия, которые приносит её любовь, несут в себе болезненную сладость. Русский поэт Валерий Яковлевич Брюсов заявлял в 1905 году, что завидует Антонию, который погиб от рук Клеопатры.
Брюсов считал Антония благословенным, поскольку тот подвергся осмеянию и стыду ради Клеопатры, и молил о том, чтобы и он сам когда-нибудь смог подвергнуться унижению ради женщины.
Герой Хаггарда исповедуется: «Она захватила меня, похитила мою честь, бросила в объятия стыда». «И я, бедный павший, целовал края её платья и был её верным рабом». Изобретатели таких Клеопатр не были одиночными извращенцами. Хотя страсть к бичеванию у Суинберна присутствовала и документально зарегистрирована, но его эротические фантазии, в отличие от его эротической практики, отнюдь не являются экзотикой. Ни в прошлом, ни в настоящем садомазохистские фантазии не были чем-то необычным.
Они нашли соответствующее выражение в фантастической истории, которая со времён романтизма стала чуть ли не основным сюжетом с участием Клеопатры. Новая «фэнтези» почти полностью заместила тот ранний, хотя и отчасти, но всё же исторический сюжет, в котором играют свои роли Антоний, Цезарь и аспид. В IV веке н. э. римский писатель Аврелий Виктор написал о Клеопатре следующее: «Она была столь распутна, что часто продавала себя за деньги, и столь красива, что многие мужчины готовы были расстаться с жизнью за одну ночь, проведённую с ней». Из одной этой фразы (которая, несмотря на её сенсационность и несмотря на то, что текст этот неоднократно публиковался, всё же пролежала, не вызвав ничьего интереса, целых пятнадцать веков) родились все Клеопатры-убийцы эпохи романтизма. Первым отцом был Пушкин.
Он принимался за эту тему в стихах, в прозе и в комбинации того и другого по крайней мере четырежды; ни одно из этих произведений не было окончено. Наиболее основательно сюжет разработан в «Египетских ночах», которые появились на свет в 1837 году. Несмотря на фрагментарность, текст оказал огромнейшее влияние. Тридцать лет спустя в романе Достоевского «Идиот» упоминается эта поэма в тот самый момент, когда его героиня Настасья Филипповна, склонная к фатализму и саморазрушению, смертельно бледнеет, обратив огромные сверкающие чёрные глаза на толпу, что собралась на её свадьбу. «За такую я бы отдал жизнь!» — восклицает кто-то. «Ценою жизни — ночь одну!» — цитирует он далее. Тем временем в Италии, Франции, Америке появляются сходные «фэнтези». История о жестокой распутной царице, что убивает утром мужчин, с которыми провела ночь, вполне традиционна. Диодор Сицилийский рассказывает её о Семирамиде, Лермонтов — о царице Тамаре. Однако с XIX века в роли главной героини фигурирует в основном Клеопатра.
Пушкин изображает Клеопатру, впавшую в неожиданную задумчивость посреди пира. Вся роскошь, все удовольствия ей доступны — в другой версии он снабдил её и гаремом, и евнухами, сторожащими гарем.