Он сразу же послал за Клеопатрой. Она медлила — оттого ли, что ещё не оправилась после родов (на свет появился мальчик, названный Птолемеем Филадельфом), или оттого, что не могла сразу собрать требовавшиеся деньги. Или же не решалась публично объявить себя союзницей человека, потерпевшего столь сокрушительное поражение. И всё же в январе 35 года она приехала, привезя с собой жалованье и «зимнее обмундирование» солдатам. Спустя несколько месяцев до Антония дошла весть о том, что и Октавия направляется к нему из Рима вместе с запасом провианта и подкреплением.
Теперь он мог бы оставить Клеопатру, как уже делал прежде, когда на какое-то время переставал нуждаться в её политической и экономической помощи; мог бы примириться с Октавией и её братом. Вместо этого он написал жене, чтобы она возвращалась в Рим. На этот раз он решил окончательно связать свою судьбу с царицей Египта.
Нет причин сомневаться в том, что он любил её. Она была его коллегой по ремеслу политика, образованной собеседницей, обладала и блеском древнего царского рода, и огромным богатством. Она родила ему троих детей — двух сыновей и дочь, а Октавия — только двух дочерей. Для римлянина это был фактор немаловажный. Однако, отдав предпочтение Клеопатре, Антоний не просто сделал выбор между двумя женщинами — он круто изменил всю свою жизнь.
Выступив в поход против парфян, он, в качестве главнокомандующего римскими войсками в восточных провинциях, вёл свои легионы завоёвывать новые владения для Рима, у которого всё ещё официально состоял на службе. После того как он велел Октавии возвращаться домой, положение его стало двусмысленным. Следующие шесть лет, до самой гибели Антония и Клеопатры, Октавий делал всё возможное, убеждая римлян в том, что Антоний стал ныне их врагом или — в лучшем случае — послушным орудием в руках врагов Рима, что он намерен перенести столицу империи в Александрию и подчинить Рим восточному царству, которым станет править вместе с Клеопатрой. Есть свидетельства того, что Октавий говорил правду.
Весной 35 года Антоний и Клеопатра вернулись в Александрию — и вовсе не за тем, чтобы вкушать дарующие забвение плоды лотоса, а чтобы собрать деньги на новую военную кампанию. Антоний отказался от возобновления похода на парфян в том же году не потому, что не мог вырваться из объятий Клеопатры, — ему нужно было прежде покончить с Секстом Помпеем, который, сделав Сицилию своей базой, пиратствовал в Средиземноморье. Он захватил город в Малой Азии и, по слухам, вступил в сговор с парфянскими вождями. Весной 34 года Антоний предпринял наступление на Восток, покорил Армению, а её царя Артабаза пленником привёз в Египет.
Военнопленных — и Артабаза среди них — в цепях провели по улицам Александрии, а замыкала шествие великолепная колесница, где ехал сам Антоний в обличье бога Диониса, мифического владыки Востока. Октавий расценил это действо как «триумф», который по церемониалу мог быть устроен только в Риме, из чего следовало, что Антоний больше себя римлянином не считает. Спустя несколько дней Антоний дал новый повод для беспокойства — речь шла о, так называемых, александрийских донациях.
Во время этой беспримерно пышной церемонии он объявил Клеопатру «царицей царей», Цезариона, её официального соправителя, — «царём царей», а своих собственных детей — шестилетних близнецов и двухлетнего Птолемея Филадельфа — царями и царицей. И каждый из этих юных венценосцев получил от него обширные владения, что, впрочем, носило чисто формальный характер: часть земель, расположенных в Малой Азии и переданных им Птолемею Филадельфу, управлялась «клиентами», признавшими над собой власть Антония, другую часть — Парфянское царство, к примеру, отданное Александру Гелиосу, — ещё предстояло покорить. Тем не менее сам обряд имел большое значение — когда цари Малой Азии признавали Антония своим «сюзереном», они подчинялись не просто завоевателю, а представителю Римской империи. Отныне же эти аннексии проводились не в пользу Рима, а в пользу династии Птолемидов. И, провозглашая Александра повелителем парфян, Антоний ясно давал понять, что, когда столь долго откладываемое покорение наконец произойдёт, Риму от него никаких выгод ждать не приходится.
Все эти объяснения можно было бы счесть неубедительными, если бы на том же торжестве Антоний не бросил открытый вызов Октавию. Он не только провозгласил 13-летнего Цезариона «царём царей», но и без обиняков объявил его законным сыном Юлия Цезаря, хотя отлично знал, что это входит в вопиющее противоречие с римским правом и с законами Птолемидов, не признававшими многожёнства. Задолго до своей встречи с Клеопатрой Цезарь был женат на Кальпурнии и оставался её мужем до самой своей смерти. Подобные фактические мелочи не могли остановить Антония, вынашивавшего грандиозные планы: объявляя законным сыном Юлия Цезаря не Октавия, а Цезариона, он делал его наследником Римской империи.