Лишь немногие из тех художников и писателей, кто воссоздавал в своём творчестве образ Клеопатры, испытывали хоть какие-то угрызения совести по поводу такой подтасовки фактов. Со времён Фукидида известно, что долг историка — излагать события прошлого, ничего в них не меняя, но широко распространился этот принцип лишь лет триста назад и тогда же подвергся сомнению. В наше время учёные, работающие в столь далёких друг от друга областях, как, например, физика и теория литературы, стали видеть в объективной истине не идеал, а химеру, настаивая на том, что постижение всегда обусловлено (и искажено) личностью и идеологией постигающего. На протяжении двух с лишним тысячелетий, отделяющих нас от эпохи Клеопатры, большинство историков, окончательно дав волю себе и своим пристрастиям, без зазрения совести отбирали и сортировали факты — для вящей славы Божией, либо в угоду заказчику, либо для большей занимательности чтения.
Александрийский историк II века Аппиан, в чьих трудах есть несколько упоминаний о Клеопатре, откровенно изложил принципы, которыми руководствовался при отборе фактов из массы доступных ему материалов. Он, по собственному признанию, упоминает лишь такие эпизоды, которые «призваны либо поразить своей необычайностью, либо подтвердить уже сказанное однажды». Разумеется, современный историк не одобрит подобную практику, продержавшуюся тем не менее несколько столетий, да и в наше время нет-нет да и дающую рецидивы, особенно в прессе. Аппиан излагал своё кредо без стеснения, поскольку делом своим считал не поиски истины, а сочинительство. В эпоху христианства авторы относились к исторической точности с ещё меньшим почтением. В юдоли слёз, в дольнем мире, являвшем собой лишь бледную тень мира горнего, фактическая сторона дела часто подчинялась духовной истине (или тому, что понимали под этим). Драматурги и поэты, художники и так называемые историки — все они относились к фактическим данным как к сырью, которое можно и должно переработать так, чтобы достичь цели, поставленной перед собой интерпретатором, извлечь «мораль маленькую, удобопонятную» или же просто расцветить повествование. В XVI веке Монтень высказал мнение, которое нашло бы восторженную поддержку у Аппиана и любого из его коллег, в какой бы год из этих полутора тысячелетий, разделявших их, они ни жили. «Недостоверные свидетельства, если ими можно воспользоваться, служат как истинные... и из разночтений, даваемых историками, я отдаю предпочтение тем, что выглядят подиковинней и лучше запоминаются».
И вот диковинные и хорошо запоминающиеся басни накрепко связались с «идеей Клеопатры», творя легенду, ставшую подобием лоскутного одеяла, которое сшито из сомнительных фактов и несомненного вранья. В своей книге я старалась проследить, как шёл процесс этой фальсификации, и одновременно — высветить страхи и желания, породившие Клеопатру, вдохнувшие вечную жизнь в царицу-проститутку, нильскую змейку, женщину-мечту, ради которой можно подбить весь мир.
2
ЕСЛИ ВЕРИТЬ ОКТАВИЮ
Когда в 48 году до н. э. в Александрии Юлий Цезарь впервые встретил Клеопатру, у неё ещё не было «истории». За пределами Египта о ней мало кто слышал, нрав её был никому не известен, и сознательная её жизнь, в сущности, только начиналась. В собственных записках, относящихся ко времени, проведённому в Египте, Цезарь, называя себя, как всегда, в третьем лице, упоминает о ней кратко и холодно: «Он решил, что царь Птолемей и его сестра Клеопатра должны распустить каждый своё войско и править совместно». Так входит в историю Клеопатра — не получая торжественного приёма можно сказать, бочком, в качестве сестры такого-то.
Пребывание Цезаря в Александрии послужило темой бесчисленных историй — романтических, Эротических, бытописательных. Но в его записках мы не встретим и следа очаровательной восточной царевны, не найдём и вообще ничего о любви, как, впрочем, и о деньгах, которых он требовал от египтян. Он признается, что принял участие в конфликте Птолемея и Клеопатры, но не приводит ни сексуальных, ни материальных мотивов этого своего вмешательства, утверждая, что лишь, выполнял свой долг, ибо «ссоры в правящей династии затрагивали интересы римских граждан и его самого как консула».
У Цезаря были все основания для сдержанности — он писал не для того, чтобы позабавить приятелей, а для наставления грядущих поколений. Он и так пользовался репутацией отъявленного бабника. Светоний пишет, как его легионеры, с победой возвращаясь в Рим из очередного похода, распевали: