Помимо того что египтяне, уже в силу своего происхождения, занимали подчинённое по отношению к римлянам положение, они были наделены специфическими пороками, которые противопоставляли их вкупе с греками и другими восточными народами римлянам. Прежде всего это двуличие. «Цезарь был непреложно уверен, что они лживы и всегда стараются скрыть свои истинные намерения», — пишет анонимный автор книги «О войне в Александрии», хроники пребывания Цезаря в Египте. Там же описывается, как Птолемей XIII проливает крокодиловы слёзы, «что вполне в характере его соотечественников, ибо он сызмальства приучен к обману». Постоянно звучит рефрен: «Вздумай я опровергать, что александрийцы лживы и безрассудно отважны, то впустую бы расточал слова... Ни у кого нет сомнения, что именно такое сочетание свойств как нельзя лучше подходит для предательства». «Египет — царство предательства», — утверждает римский поэт I века Лукан, имея в виду Клеопатру. «Весьма часты там подстрекательства к мятежу», — соглашается с ним Дион Кассий. Мы видим, что это было расхожим мнением, и Октавию оставалось всего лишь воспользоваться им.
Все, кто пишет о Клеопатре в русле римской традиции, сходятся на том, что она неспособна испытывать искренние чувства. При первой встрече с Юлием Цезарем она была изгнанницей, и жизнь её подвергалась опасности, так что впору было отчаяться. Однако Лукан в своей поэме «Фарсалия» представляет её тоску и уныние как лукавый трюк, утверждая, что она хоть и рвала на себе волосы, однако не так сильно, чтобы растрепать причёску и потерять привлекательность.
Плутарх пишет о том, как она «прикинулась без памяти влюблённой», когда опасалась, что Антоний покинет её и вернётся к Октавии: «...Чтобы истощить себя, она почти ничего не ест. Когда Антоний входит, глаза её загораются, он выходит — и взор царицы темнеет, затуманивается. Она прилагает все усилия к тому, чтобы он почаще видел её плачущей, но тут же утирает, прячет свои слёзы, словно бы желая скрыть их от Антония».
Дион Кассий столь же цинично отзывается о её поведении после гибели Антония, высказывая мысль о том, что её показная скорбь — лишь часть хорошо спланированного замысла соблазнить Октавия: «Её траурные одежды удивительно пристали ей... она сетовала на свою судьбу мелодичным медовым голосом ». Неискренность и лицемерие, приписываемые Клеопатре по указке Октавия, не вызывают у этих авторов ни малейшего сомнения, ибо разве она не египтянка, не коварная чужестранка, не порочное дитя Востока? «Вредоносная Александрия! — восклицает современник Клеопатры Проперций, вторя в своих стихах октавианской теме. — О, как владеет эта страна искусством вероломства!»
Зато военным искусством — восхитительным, мужественным, заключающим в себе квинтэссенцию Рима, — она не владеет вовсе. Дион Кассий характеризует александрийцев как забияк и хвастунов, «не готовых, однако, к войне со всеми её ужасами». Это распространённое мнение. Витрувий, которому покровительствовала Октавия, жена Антония, писал, что «южные народы наделены острым умом и неисчерпаемыми запасами замыслов и планов, но они отступают там, где требуется отвага, ибо их сила истощена жарким солнцем». С оценкой трусости египтян прекрасно согласуется «утка» о том, что Клеопатра бежала с места битвы при Акции от страха и что она вновь и вновь предавала Антония, вступив в тайные переговоры с Октавием и приказав своему флоту капитулировать. Вероломная и коварная Клеопатра — это именно тот «персонаж», который готова воспринять расистская психология среднего римлянина.
И египтяне в контексте октавианской пропаганды до такой степени обделены такими первостепенными чертами мужества, как отвага и прямодушие, что сама их принадлежность к роду человеческому порой вызывает сомнения. «Они обожествляют рептилий и животных и поклоняются им», — пишет Дион Кассий. И Проперций, и Вергилий, описывая битву при Акции, глумятся над зооморфным египетским пантеоном. Проперций противопоставляет Юпитеру «тявкающего Анубиса» (шакалоподобного бога, охраняющего вход в преисподнюю); Вергилий окружает Клеопатру всевозможными чудовищами и Анубисом, лающим собачьеголовым богом. Эти божества способствовали созданию образа, вызывавшего враждебность к царице Египта, что, по всей видимости, соответствовало намерениям Октавия. Когда после смерти Клеопатры ему предложили «засвидетельствовать почтение» священному быку Апису, он ответил: «Я поклоняюсь богам, а не скотам».