Итак, Клеопатра, плывущая по Кидну и одетая «как Афродита», является персонификацией обеих богинь. Гребцы осторожно касались воды «посеребрёнными вёслами, которые двигались под напев флейты, стройно сочетавшейся со свистом свирелей и бряцанием кифар... самые красивые рабыни были переодеты нереидами и харитами и стояли кто у кормовых вёсел, кто у канатов. Дивные благовония восходили из бесчисленных курильниц и растекались по берегам».
Многим зрителям явление Клеопатры могло напомнить Изиду Пелагию, другим — Венеру, выходящую из воды, как её нарисовал знаменитый античный художник Апеллес. А поскольку, как отмечает один аноним елизаветинской эпохи, «греческие поэты утверждают, что появление Венеры всегда сопровождается тончайшим ароматом благовоний», то горящие на ладье курильницы и распространяемые ароматы также должны были подтверждать приближение богини. Появление Клеопатры могло напомнить зрителям Венеру, как она описана у Апулея: «Здесь и Нереевы дочери, хором поющие... по морю здесь и там прыгают тритоны: один в звучную раковину нежно трубит, другой от враждебного солнечного зноя простирает шёлковое покрывало, третий к глазам госпожи подносит зеркало, прочие на двух упряжных колесницах плавают».
Спектакль имел успех. Плутарх подтверждает, что Клеопатра добилась того, чего хотела. Тарс ещё с V века до н. э. считался местом встречи богини любви и бога, который управлял восточными землями. Теперь богиня вновь появилась, чтобы опять породниться со своим божественным партнёром. «И повсюду разнеслась молва, что Афродита шествует к Дионису на благо Азии».
Антоний не хуже Клеопатры понимал, какую важную роль играет внешний облик. В Парфии после сокрушительного поражения, когда надо было обратиться с речью к войску, он подробно обсуждал с помощниками, какую одежду предпочтительно надеть. «Антоний решил выступить перед солдатами и потребовал тёмный плащ, чтобы видом своим вызвать больше жалости. Но друзья отговорили его, и он вышел в пурпурном плаще полководца и сказал речь...» Тот же Антоний, оратор и умелый организатор театрализованных зрелищ, сумел в день похорон Юлия Цезаря одной речью, произнесённой им на Форуме, добиться изменения политических настроений в Риме. Речь эта, на первый взгляд спонтанная, при ближайшем рассмотрении оказывается элементом хорошо срежиссированного действа. Дж. М. Картер пересказывает события, описанные Аппианом:
«Когда толпа застыла, слушая беспрерывное монотонное погребальное пение, один из тех, кто стоял у гроба, вдруг громко прочёл строку из древнего поэта. Она прозвучала так, будто говорит сам Цезарь:
— Неужто я спас вас лишь затем, чтобы вы погубили меня?
Переломный момент настал, когда над толпой вдруг появилась и стала поворачиваться над головами поднятая невидимыми руками восковая фигура убитого с двадцатью тремя ранами на теле и с изуродованным лицом».
Антоний организовал и умело руководил этим представлением. В своей дальнейшей карьере ему ещё не раз приходилось прибегать к подобным театрализованным постановкам, дающим незамедлительный политический эффект.
Антоний идентифицировал себя с разными образами: от Александра Македонского до Геркулеса и Диониса. Как возможный правитель Востока он неизбежно видел себя (как и многие другие — от Пирра до Наполеона) наследником Александра. Схожесть он старался подчеркнуть различными драматическими жестами. Так, Плутарх рассказывает, как в Македонии он прикрыл тело мёртвого Брута «своим пурпурным плащом, который стоил огромных денег, и велел одному из своих вольноотпущенников позаботиться о его погребении». Именно так поступил Александр, выказывая уважение к мёртвому Дарию: он укрыл тело персидского царя своим плащом. Антоний, таким образом, провозглашал себя наследником достоинств великого Александра, что должно было принести ему хотя бы часть харизмы завоевателя всей Азии.
Его карьерные притязания опирались на сходство с Александром Македонским. Что же касается происхождения, то он стремился заставить окружающих поверить в его родство с Гераклом. «Существовало даже древнее предание, — сообщает Плутарх, — будто Антонии ведут свой род от сына Геракла — Антона». Антонию нравилось верить, что силу преданию добавляет ещё и его собственная внешность. Вообще говоря, древних семей, ссылающихся на родство с Гераклом, было не сосчитать. Аристид Ретор замечает, что «множество королей и народов возводит своё происхождение к нему», поскольку ссылка на такое родство добавляет славы и мужества предполагаемым наследникам.