«И мир снизойдёт на все народы Азии и Европы, и будут они счастливыми.
И воздух будет давать долгую жизнь и здоровье, и еду и питьё.
И птицы и животные будут плодиться, и не будет ни штормов, ни бурь.
О, благословенны те, кому доведётся увидеть те времена!
Подобно селянину, что никогда не видел дворца, они застынут, изумлённые открывшимся им богатством».
Эта вожделенная эпоха будет эпохой Солнца. В III веке до н. э. грек Ямбула приплыл в Эфиопию и поплыл оттуда дальше к архипелагу, называемому Солнечными островами, желая основать там утопическую коммуну, Государство Солнца. В оракуле Поттера, пророчестве, переведённом с египетского на греческий приблизительно около III века до н. э., предсказывается, что грядёт царь, пришедший с Солнца, которого Изида установит на земном троне, и с него начнётся благоденствие и эра Золотого века. Ежегодные праздники Солнца справлялись во времена Античности по всей Европе и Азии, и особенно пышно в Александрии — 25 декабря, самой благоприятной дате для рождения небесного царя. В Италии Кумекая Сивилла предсказывала, что всеобщее счастье воцарится на земле с установлением власти Солнца. Это следы повсеместно распространённого и мощного верования. Солнце не только давало свет и тепло. Оно было божеством счастливого будущего, будущего, когда жизнь станет лёгкой и безбедной, когда наступит время процветания, когда воцарится всеобщий мир и дружелюбие.
Такие чаяния очень часто являются результатом политических репрессий. Дети Израиля, находясь в плену, пели о стране, полной молока и мёда. Точно так же угнетённые народы империи мечтали о лучшем будущем и лучшем устройстве. Клеопатра и Антоний и в своей пропаганде, и своими действиями, казалось, отвечали этим мечтам.
Антоний управлял Азией через местных правителей-монархов. Аминтас, Полемон, Терод и Клеопатра были его союзниками, или клиентами, или ставленниками. Отношения с ними были гибкими и не всегда определёнными. Когда Антонию нужна была поддержка — финансовая, военная или политическая, — они её оказывали. Однако их власть над ними, которая базировалась прежде всего на большой армии, расположенной в тех регионах, не распространялась на внутренние дела этих правителей. Это не были римские колонии, управлявшиеся римскими наместниками, это были эллинистические царства, где правили азиатские монархи. Разница, может быть, и не столь существенная, но важная для понимания того, что Антоний и Клеопатра могли предложить на будущее. В отличие от Анхиза у Вергилия, они не считали, что только римляне способны создать хорошее правительство. Их империя, если бы она осуществилась, предполагалась как федерация стран, в которых «Запад» не будет обязательно означать «самый главный».
Имя юного Александра Гелиоса, правителя большей части Азии, казалось, обещало, что сбудется пророчество Сивиллы и наступит тот самый Золотой век, при котором исчезнут «бедность, нужда, гнев, зависть, униженность, безумие, раздоры, убийство, и всё зло исчезнет с земли, и на место его придут правление любви, справедливость небес и дружелюбие между иноземцами».
Клеопатра, признав Антония партнёром, с которым она разделила трон в Александрии, поместила себя в центр картины, иллюстрировавшей мировое согласие. Второй раз в жизни царица Египта и «царица царей» взяла в партнёры римлянина, через которого (или вместе с которым) она надеялась править новым миром. Мечта осталась мечтой. Мы не знаем, стала бы и могла ли Клеопатра привести мечты в исполнение. Мы не можем быть уверены также в том, собиралась ли она в действительности делать что-либо подобное. Однако пророчество о Золотом веке Солнца было ей несомненно известно, и, называя старшего сына Александром Гелиосом, она делала его как бы причастным пророчеству, неким символом будущего. Клеопатра таким образом затрагивала очень мощный слой подсознательных надежд, чаяний, которые имели огромное значение для всех восточных народов, вводила конкретный и живой символ в воображаемую перспективу лучшего будущего, столь же блестящую, сколь и неопределённую. Сейчас трудно ясно различить, что виделось тогда. Возможно, это была перспектива большей терпимости, интернационализма, перенос внимания к конструктивной кооперации в противовес соперничеству и решению спорных вопросов путём войны. Это была более привлекательная и творчески эффективная программа действий, чем энеевский жёстко ограниченный кодекс верности своему племени.
Спектакли Клеопатры не ограничивались лишь мирным временем. В 32 году до н. э. они плывут с Антонием на Самос и устраивают там грандиозное празднество Диониса, чтобы освятить надвигающуюся войну, а заодно и поразить пышностью и размахом как союзников, так и противников. И похоже, им это удалось. Для римлян это было всего лишь ещё одним свидетельством порочности Клеопатры, но для прочих — вдохновенное торжество процветания и богатства. Плутарх пишет: «...театры были полны зрителей, и хоры усердно боролись за первенство. Каждый город посылал быка, чтобы принять участие в торжественных жертвоприношениях, а цари старались превзойти друг друга пышностью приёмов и даров, так что в народе с недоумением говорили: каковы же будут у них победные празднества, если они с таким великолепием празднуют приготовления к войне?!»