– Это пауки, – констатировала Люсьена. Но присмотревшись, поправилась: – Нет, это клещи, – почему-то от этого, более точного определения ей стало легче. Вот только почему?
Черную, шевелящуюся массу высвечивал свет от лампы на стене. Плотным слоем животные покрывали стены и часть полтолка. Плохого освещения было достаточно, для того, чтобы различать их шевеление. Но по какой-то причине они пока что не двигались к людям.
Дальше Люсьена сама не ведала, что творит. Но ею руководила уверенность, что она все делает правильно. Что-то внедрилось в ее мозг и выдавало четкие команды:
– Встань сзади меня, – сказала она господину Брыкину. – Как можно ближе.
Он нерешительно шагнул. Она повернулась и посмотрела. Встретив ее спокойный и мудрый взгляд, он перестал сомневаться. Она взяла его руки и охватила ими свои плечи. Жест отчаянной женщины перед неизбежностью? Поиск защиты? Напротив. Сейчас она его защищала.
Господин Брыкин уже давно перестал всему удивляться. Осознал, что невозможное возможно. Поэтому на происходящее смотрел взглядом ребенка, которому за то, что он верит в чудеса, их показывают.
Они прижались друг к другу. Переплетенные запахи. Ее. Его. Их. Два одновременных вдоха и выдоха. Как будто дышит одно существо. Притаившееся. Замершее.
«Опять клещи. И здесь они. Но это даже хорошо, что именно они…» Люсьена чувствовала связь между ней и этой многочисленной армией, вставшей у них на пути. Она понимала, что подобное стало возможно только из-за укуса. С того момента все вдруг поменялось и пошло не так. И в этом хаосе приветствовались не оглядывающиеся на рациональность действия.
Сейчас Люсьена чувствовала в себе бурление силы. Она ясно осознавала, что может управлять этими существами. Клещи не трогали их, застыли на одном месте. Словно между ними и людьми была установлена невидимая, но действенная преграда. И ее никто не мог преодолеть. Свет от лампы высвечивал пространство. Все, что окружало людей – в маленьких черных тельцах. И, среди множества шевелящихся точек – остров. Нетронутое место, где стояли двое.
Еще через пару минут клещи стали расползаться. Люсьена продолжала стоять, не шелохнувшись. Ждала того момента, когда исчезнет последний. Ей не хотелось ни на кого наступить. Она сама не замечала, что ассоциирует их с детьми: «малютки», «крошки», – вертелось у нее где-то в подсознании, но трезво проанализировать свое к ним чувство женщина боялась. Да и момент был неподходящий. Она просто решила для себя, что не наступит ни на кого из них.
Господин Брыкин не противился этому затянувшемуся стоянию на одном месте. Он был с ней, со своей Люсьеной. Он стоял и чувствовал запах черной смородины – спелый и насыщенный, яркий и теплый. Все тревоги и страхи рассеивал этот запах. Он закрыл глаза и просто дышал.
– Вроде бы, можно дальше идти, – сказала Люсьена, оборачиваясь.
Они пошли. Продолжали двигаться так, словно между ними сейчас ничего не было. Снова – тишина вокруг и их крадущиеся, едва уловимые шаги.
Они дошли, наконец, до той развилки. Повернули. Обстановка особо не изменилась. Коридор снова предоставил им свои лабиринты.
– Как будто и не сворачивали никуда, – сказал Брыкин, просто, чтобы услышав свой голос, схватиться за ускользающую реальность.
Они шли. Время растворилось. Время стало их шагами. Тусклое освещение беззастенчиво выхватывало ущербный интерьер лабиринта. Стены грубой кирпичной кладки в лишаях плесени. Под потолком – дутые ржавые трубы, из которых в некоторых местах сочится бурая жидкость. Бетонный пол – неровный, в буграх и ямках. Подобный интерьер стирал надежду всякого, сюда попавшего – надежду на что-то хорошее. Но Люсьену и господина Брыкина не могло целиком охватить гнетущее настроение. Совсем недавно, стоя очень близко, они, несмотря на неподходящий момент, напитались друг от друга ощущением счастья. Запаслись этим драгоценным чувством. Поэтому бесконечный путь уже не казался им столь беспросветным.
Снова шаги. Уводящий в никуда пол. Вертикали стен. Борьба. Преодоление. Приближение к цели. И – финиш. Дверь.
Они и не надеялись, что она окажется незапертой. Рывок. Да, дверь действительно на замке. Этот бой он взял на себя. Остервенело, не чувствуя ответных ударов, бросался на нового врага, закрывающего их путь к свободе. Удар за ударом. А потом все жестче, все быстрее. Плечами, руками, ногами, всем телом. Всей неизвестно откуда взявшейся мощью – по двери. Женщина даже не попыталась вмешаться в этот поединок. Она понимала, что здесь не поможет. Только каждый удар по нему болью отзывался где-то внутри нее.