Штромм вновь расправил четки, любуясь ими на просвет.
— Говорят, чтобы достичь такого эффекта, некоторые мастера сутками томили и вываривали бакелит в красном вине, на медленном огне. Кто знает… Я склоняюсь к тому, что проще было подмешивать в расплавленный бакелит красители, в которых на Востоке, как вы понимаете, недостатка нет. Также в ход шли золотая пыль, янтарная стружка — для мерцания, ладан, амбра — для аромата, который не выветривался с годами… Рецепты придумывались на ходу и хранились в глубокой тайне. Оттоманский фатуран стал чрезвычайно популярен на Востоке как среди женщин, так и среди мужчин. Но…
Штромм сделал многозначительную паузу и глубоко вздохнул. Ольга слегка шевельнулась в своем углу, словно просыпаясь. Ее темные глаза были устремлены на лампу, горевшую на столе, взгляд был тяжелым и неподвижным, как у незрячей или загипнотизированной.
— В конце тридцатых годов прошлого века началась Вторая мировая война. Весь международный оборот товаров был нарушен. Поставки товаров из Англии в Турцию прекратились. Следственно, исчез источник получения футурана, который был частью упаковки. Производство естественным образом умерло. А цены… Цены на изделия из оттоманского фатурана, которые прежде были весьма демократичными по сравнению с янтарем, сразу взлетели. Оттоманский фатуран сразу стал приманкой для коллекционеров. Теперь, в наши дни, цены на аутентичные бусины астрономические! Даже на разрозненные и поврежденные. А целое изделие, такое, как это…
Штромм перелил четки из ладони в ладонь, лаская их взглядом.
— Такое изделие стоит на рынке бешеных денег. Я не мог бы купить эти четки при всем желании. Не располагаю сейчас такой свободной суммой. Стартовая цена на аукционе — два миллиона рублей. И это мизерная цена, она должна вырасти в процессе торгов в несколько раз.
— Но почему… — вырвалось у Александры. Ей давно не терпелось задать беспокоивший ее вопрос, но она тут же запнулась, взглянув на Ольгу. Штромм пристально посмотрел на художницу:
— Да? Задавайте любые вопросы, только быстрее, я уезжаю немедленно. Заболтался.
Он резко поднялся, подошел к шкафу, положил четки обратно в белый мешочек, затянул его шнурком, уложил в коробку, коробку поставил на прежнее место в шкаф. Запер дверцу. Сделал нетерпеливый жест в сторону Ольги, та молча приблизилась и взяла у него ключ. Казалось, эти двое понимали друг друга без слов.
— Почему эти четки хранятся в доме, а не в банковском сейфе? — спросила Александра. — Вы простите, если я вмешиваюсь не в свое дело, но вещь настолько уникальная и дорогая, что держать ее в доме без каких-либо особых мер предосторожности просто опасно…
— Папа всегда держал коллекцию в доме, — внезапно подала голос Ольга. — И его ни разу не грабили.
— Кроме одного раза, когда его убили! — бросил Штромм.
Фраза упала тяжело, как камень. Ольга содрогнулась всем телом и сжала губы. «Какой тактичный покровитель сирот!» — Александра, сузив глаза, наблюдала за тем, как Штромм ходит по кабинету, нажимая выключатели, придвигает кресло к столу. «Ольга чуть в обморок не упала!» Штромм становился ей все понятнее, и от этого она не начинала относиться к нему лучше. Ей много раз встречались коллекционеры, которые обожали, вплоть до безрассудных поступков и психических расстройств, неодушевленные предметы и были столь же патологически холодны и жестоки со своими близкими. Эта деформация личности была, как отмечала Александра, почти неизбежна, если человек отдавался страсти собирательства всерьез. Ей случалось видеть, как коллекционер задыхался и покрывался нервной сыпью, заметив плесневый грибок на изнанке старинного полотна, но равнодушно встречал известие о том, что его жена неизлечимо больна. Она знала человека, который не поехал на похороны своей матери в другой город, потому что не мог пропустить важный для него аукцион. Александра наблюдала, как разваливаются семьи, рушится привычный уклад жизни, как в человеке умирают человеческие чувства. Штромм с обожанием смотрел на четки из бакелита, но не считал нужным церемониться с их обладательницей. «Возможно, — думала художница, следя взглядом за передвижениями Штромма по кабинету, — он все эти годы опекал не Ольгу, а коллекцию!»
— Я уже серьезно опаздываю, — Штромм, оттянув рукав пиджака, взглянул на часы. — Здесь, за городом, время идет иначе, не раз замечал. Оля, не провожай. Я тебе позвоню завтра. Александра, пожалуйста, на пару минут!