Александра не могла представить, сколько должен был зарабатывать покойный ученый на своих заграничных контрактах, чтобы окупались подобные расходы. Правда, имя Исхакова встречалось и на тех страницах, где отмечались его продажи. Это могло бы как-то объяснить, откуда он брал деньги для новых покупок, но Александра отметила, что покупал Исхаков всегда по дутым ценам, переплачивая, а продавал дешево, явно не торгуясь. Одна и та же вещь — шкатулка для колец из моржовой кости, украшенная бирюзой, попав к нему в руки, стоила баснословных денег, а перейдя к другому коллекционеру, теряла в цене втрое. И это была история только одной вещи, которую удалось проследить Александре. «Исхаков разорялся, это очевидно. Но финансовые дыры должны были чем-то заполняться. Теперь понятно, почему он стал делать долги! Ольга о них упоминала. И все же он умудрился оставить дочери наследство, из-за которого ее осаждали сердобольные родственники… Стало быть, долги он платил».
Она сделала множество закладок и решила составить реестр покупок и продаж Исхакова уже в своей мастерской. О четках из оттоманского бакелита нигде не упоминалось, но на это она и не рассчитывала, ведь Исхаков самостоятельно купил их в Стамбуле и никому не перепродавал. Альбина была поистине вездесуща и вносила в свой архив даже те сделки, которые никак ее не касались (из любви к искусству, как говаривала она сама), но узнать ей удавалось далеко не все. Четки со сверчками надежно укрылись от посторонних глаз в этом доме, спрятанном в глубине леса.
Шелестя страницами и делая закладки, художница все время прислушивалась, но жарко натопленный дом хранил безмолвие и словно прислушивался к ней. Не слишком старый, но своеобразный, имеющий собственное выражение, этот дом казался ей одушевленным. Он был единственным свидетелем давней трагедии, который знал о ней все. Сейчас, при ярком свете майского утра, с трудом верилось в то, что случилось здесь пятнадцать лет назад. Пора было возвращаться в Москву, но сонное тепло, исходящее от остывающей печки, размягчало мысли, лишало воли. Все же Александра заставила себя встать, уложила блокноты обратно в сумку, задернула молнию и отправилась будить Ольгу.
Та спала на первом этаже, явно в той же комнате, которую занимала в детстве. Обои с узором из мячиков и медвежат сохранились с той поры — выцветшие и посеревшие от пыли, кое-где вздувшиеся пузырями. Чуть приоткрыв дверь, Александра осторожно постучала костяшками пальцев по косяку. Фигура на кровати, целиком скрытая стеганым одеялом, не шевельнулась. Александра окликнула спящую, сперва тихо, потом громче. Показалась голова Ольги, она щурилась, явно ничего не понимая спросонья.
— Мне срочно нужно ехать в Москву, — сказала Александра. — Я вам позвоню, как только что-то узнаю.
— Д-да… — пробормотала Ольга, глядя на нее смутным взглядом. — Просто захлопните дверь.
— Я прошу вас связаться со Штроммом… — продолжала Александра. Впрочем, она сомневалась, слышит ли ее собеседница, та словно спала с открытыми глазами. — Он обязательно должен знать, что случилось. И скажите, вы намерены обращаться в полицию? Это важно, если вы хотите получить страховку.
— Спать хочу, — неожиданно детским, тонким голоском ответила Ольга и уползла под одеяло. Оттуда глухо донеслось: — Захлопните… дверь…
Александра прикрыла дверь в спальню, забросила на плечо ремень сумки, обвела взглядом столовую. Все вещи — картины на стенах, изразцы на печи, стулья, желтая вязаная скатерть, чайные чашки — смотрели на нее в ответ, словно ожидая каких-то решительных слов или действий. Художница покидала этот дом с тяжелым сердцем. Ее мучило чувство невыполненного долга.