Александра очень устала, глаза закрывались сами собой. Два последних дня и бессонная ночь измотали ее. Ей очень хотелось вернуться в мастерскую, упасть на тахту и провалиться в сон — глубокий, черный, без сновидений. Вчерашний и сегодняшний дни словно подернулись легким туманом, и она воспринимала все случившееся отстраненно. Алешина, Кононова, Бойко, Полтавский — их лица возникали из тумана и тут же в нем исчезали. «Мне нужно выспаться, иначе я просто заболею!» В последний раз взглянув на незнакомца, который стоял все в той же позе, не сводя взгляда с ее окон, художница решительно перешла улицу и потянула на себя скрипучую дверь подъезда. Обернулась. Теперь мужчина смотрел прямо на нее. У него было очень бледное, почти бескровное лицо, темные глаза смотрели непроницаемо, тяжело. В сердцах захлопнув за собой дверь, Александра торопливо поднялась по лестнице, прислушиваясь, не раздадутся ли внизу шаги. Но соглядатай явно не последовал за ней. Войдя в мансарду, Александра старательно заперла замок, задвинула засов — это она делала крайне редко. Подбежала к окну и выглянула. Противоположный тротуар у магазина был пуст. Мужчина исчез.
«С недосыпа всякое бывает, но не померещился же он мне!» С трудом договорившись с дряхлой плиткой, Александра поставила вариться кофе. Она пыталась думать о чем-то приятном. Вот-вот новоселье. Другие условия жизни. «Я куплю кофемашину!» — решила Александра, следя за тем, как медленно поднимается коричневая пена в старенькой медной джезве. «Оказывается, я городская достопримечательность! Всем известно, что я живу в доме, где можно любоваться звездами прямо сквозь щели в крыше. Что у меня нет машины. Что я попросту нищая, хотя мне случается неплохо заработать. Пожалуйста, я вчера впервые услышала о Кононовой, а она знает обо мне все! Я бы предпочла прославиться как-нибудь иначе…»
Кофе едва не убежал: задумавшись, Александра перестала следить за пеной. Она схватила джезву, поставила ее на стол (столешница была все в круглых ожогах). Достала из пакета сандвич, сливки и сок. Стоило ей поднести к губам чашку с кофе, зазвонил телефон.
— Н-е-ет, — протянула она. — Опять Бойко!
Но она увидела имя Штромма — Александра сохранила тот номер, с которого он звонил ей впервые. Голова разом прояснилась, как бывает в моменты сильного стресса. Александра нажала кнопку ответа.
— Алло! — раздалось в трубке. — Это вы, Саша? Это я, Эдгар, только что прилетел в Москву. Я в Шереметьево еще, жду багаж. Как у вас дела?
В первый миг Александра растерялась. Она допускала версию, что Штромм никуда не улетал, что именно с ним говорила во дворе отеля Ольга, что это он обронил бакелитовую игральную кость. И вот Штромм звонит из Шереметьево… «Хотя он может находиться где угодно и говорить мне все, что вздумается!» — с нарастающим раздражением, которое будил в ней этот человек, подумала Александра.
— Ну так что? — допытывался Штромм. — Почему вы не отвечаете?
— Собираюсь с мыслями, — подала голос Александра. — Уж очень много всего случилось. И мне не хотелось бы говорить по телефону.
— В чем дело? — он почти выкрикнул эти слова. — Что-то с Олей?
— Нет, с Ольгой все в порядке. Насколько это возможно, — невольно прибавила Александра, чем окончательно вывела Штромма из себя.
— Что за недомолвки?! Вы сейчас с ней?
— Я сейчас в Москве, а Ольга в своем доме. Аукцион прошел неудачно. Там устроили целый скандал вокруг ваших знаменитых четок из оттоманского бакелита. Я остановила торги.
— Так, — тяжелым низким голосом произнес Штромм. — Значит, прибыль мизерная?
— Никакой прибыли нет. Мы остались должны аукционному дому. Точнее, Ольга осталась должна. Мне сказали, что ничего не было оплачено — ни аренда зала, ни охрана, ни транспорт. А вы мне сказали, что оплатили все!
— Не может быть! — изумился Штромм. — Вы неверно меня поняли! Я все организовал, и мы достигли договоренности, что оплата поступит после завершения аукциона. На такие уступки никто никогда не идет, но для меня сделали исключение. Собственно, одно мое участие в этом деле было гарантом платежеспособности.
— В любом случае Ольге сейчас придется изыскивать какие-то другие ресурсы, которых, как я понимаю, у нее нет, — отрезала Александра.
— Есть, — бросил Штромм. — Это я. Ну, собственно, другого результата и не ожидалось. Все или есть еще какие-то хорошие новости?
Слово «хорошие» он произнес подчеркнуто иронично.
— Четки пропали.
Александра не ожидала, что у нее так легко вылетит эта фраза. Слова сказались сами собой. Проходили секунды, а в трубке не было слышно ответа. Художница вновь поднесла к губам чашку, сделала несколько глотков. Она с удивлением осознала, что чем больше она узнает о Штромме, тем меньше робеет перед ним. «Врун. Он говорил, что все оплатил, этими самыми словами. Павлин. Любит покрасоваться, распустить хвост, похвастаться своим бескорыстием и благородством. И что-то есть темное в его отношениях с Ольгой. Полковнику я верю, Штромм мог устроить отвратительную сцену из-за ерунды, и это выглядело как дикая ревность. Но никакой интимной связи между ним и Ольгой нет, это видно. Она передавала ему деньги, которые удавалось достать, видимо, это их и связывает… Такие, как он, не любят».