— Я все правильно понял? — после долгой паузы заговорил Штромм. — Вы сказали, что четки украли?
— Неизвестно. Может быть, они случайно потерялись.
— Вы шутите, что ли?! — взвился собеседник. — Потерялись?! Когда? Как?
— После аукциона, — четко отвечала Александра. — Я их не видела с того момента, когда лот был снят с продажи. Человек, который контролировал упаковку и отправку вещей, утверждает, что запечатал коробку с четками и они в целости прибыли к Ольге. Самое печальное, что она расписалась в том, что все получила полностью и претензий не имеет.
— Я к вам сейчас приеду! — внезапно заявил Штромм. — Все, вижу мой чемодан. Будьте дома.
И дал отбой. Александра в сердцах стукнула телефоном о столешницу. Посидела минуту, глядя в никуда неподвижным взглядом. Налила себе сок, распечатала сандвич и тут же положила его обратно на тарелку. Есть не хотелось.
«Это он еще не знает, что я в числе подозреваемых в краже! — мрачно думала она. — А я получила всего треть гонорара…» Ей впервые пришло в голову, что Штромм может отказаться платить оставшуюся часть. Правда, ее вознаграждение никак не было привязано к итогам аукциона… «Но и письменного договора у меня нет», — художница с упавшим сердцем обводила взглядом свою мастерскую. Дощатые стены мансарды, старые покосившиеся шкафы, набитые книгами, ящики с красками, лаками, растворителями, стеллаж с рулонами холста, ветхого и нового, подрамники, тонкие ребра которых белели в дальнем углу, словно остов доисторического чудовища… «Он может просто послать меня, тем более что пропали четки. И хотя это никак не связано с гонораром, все же… Когда я научусь подписывать все соглашения с заказчиком?! Как можно работать на доверии с человеком, о котором ничего не знаешь?!»
Под скошенной стеной мансарды в полутьме что-то поблескивало — обитый жестью угол старого фанерного чемодана. Александра встала, вытащила чемодан на свет и, усевшись рядом на полу, принялась искать в архиве Альбины записи на литеру «Ш». Вскоре на полу перед ней громоздилась разваливающаяся кипа тетрадей и блокнотов. «Если он жулик, то это неизбежно будет отражено в пометках, Альбина всегда их делала. Узнать бы о нем хоть что-то…»
…Через полчаса она с трудом поднялась с пола, разминая затекшие ноги, съела сандвич, прохаживаясь по мастерской, выглядывая то в одно окошко, то в другое. Шел дождь, несильный, неторопливый, под который так хорошо спится. Гроза обошла центр столицы стороной. Переулок был пуст, продуктовый магазин напротив закрылся. Никто не стоял на тротуаре, не смотрел на окна мансарды, но Александра думала об этом незнакомце с куда большей опаской, чем о Штромме.
«Если он действительно был в Шереметьево, его можно ждать через час. Неужели я ничего не найду?» Она вернулась к чемодану, вновь уселась рядом, скрестив по-турецки ноги, и принялась листать слежавшиеся страницы. Еще через двадцать минут все сведения о покупателях и продавцах, чьи фамилии начинались с «Ш», закончились. Об Эдгаре Штромме, известном московском коллекционере, там не было ни единого упоминания.
Александра отряхнула руки от пыли, закрыла крышку чемодана. Она смотрела на него с недоумением, как смотрят на старого друга, не оказавшего поддержку в трудную минуту. «Но это странно… Тем более Штромм знал Альбину, он же сказал, что слышал обо мне от нее. Может, он и тут соврал?»
Стук в дверь заставил ее вскрикнуть. Она взглянула на часы. «Это не может быть Штромм!» Стук повторился, стучали дробно, настойчиво, негромко. Александра встала, подкралась к двери, прислушалась.
— Саша, это я, открой! — послышался женский голос. — Я же вижу у тебя свет! Не пугай меня!
— Лиза? — переведя дух, Александра с облегчением сдвинула в сторону засов и повернула ключ в замке. Дверь скрипнула, пропустив в мастерскую Елизавету Бойко. Никогда еще художница не была так рада ее видеть.