Так и выживали.
Жили.
Утро выдалось вполне сносным, но за ворота никому не хотелось просто адски: первое число, как-никак, и с утра опять приходил Дед-из-Хмари, порадовал ответными письмами. Страсть как хотелось перечитывать их вновь и вновь, забив на работу. Разве что в конверте бойца Николаева вместо исписанного листка бумаги оказалось немного черного пепла. Как, откуда? Мешок-то начальник колонии Чулков со своими помощниками на глазах у всех открывал: сотрудникам и вольным конверты вручал сразу же, а лебединые откладывал в сторону, чтобы их потом раздал Герцог. Так что все только плечами пожали. А кое-кто и позлорадствовал. Болт, надо сказать, тоже недолюбливал этого детину: он был уверен, что, не стрясись Катастрофа, тот рано или поздно оказался бы в «Белом лебеде» вовсе не в качестве охранника. И все-таки ему Николаева было даже немного жаль.
Однако жизнь диктовала свои правила: надо было ловить погоду и мирную Хмарь, а также закрепить успешные переговоры, проведенные накануне с Железными. Колонии постоянно требовалось топливо, а значит, и сено для его производителей. Сейчас дополнительный корм был нужен позарез, потому как один вагон с сеном сожрали кочующие крысы – буквально вместе с железными засовами.
Еще до войны многие ученые обращали внимание на тот факт, что метан, вырабатываемый животными, или, как его окрестили еще на заре производства, «пердеж», серьезно способствовал развитию парникового эффекта.
Спустя три месяца после Катастрофы добровольцы, назначенные следить за новой фермой, расселись кто на чем у старенькой грифельной доски в подвале котельной. Похихикивая и перемигиваясь, ждали разъяснений Физика: бывший вундеркинд Петя Семочкин был горазд на всякого рода технические придумки. До того, как попасть в колонию, он блестяще оканчивал последний курс физтеха, но сел за то, что убил соседей по общаге и вахтершу. Трем парням достались множественные ножевые ранения, несовместимые с жизнью, а вечно что-то вязавшей склочной бабе Семочкин воткнул в ухо ее же спицу, которая с хрустом прошла почти насквозь.
– Итак, технари из Аргентины подсчитали, что одна корова выпускает в день около трехсот литров метана, – увлеченно рассказывал Физик. – Этого количества хватит, чтобы холодильник емкостью сто литров работал целый день при температуре от двух до шести градусов.
– И на хрена эта говнотематика? – проворчал кто-то с задних рядов. – У нас подстанция есть. Класть мы хотели, сколько там чего корова выпускает. За своей жопой лучше следи.
На него шикнули.
– То есть коровий пердеж как альтернативный источник энергии? – поинтересовался со своего места Шпунт, вертя между пальцев незажженную самокрутку.
– Именно! – с энтузиазмом откликнулся Физик. – Подстанция – это, может, и ненадолго, кто же поручится. А стадо из двухсот коров, как показали предварительные расчеты, за год выделяет в атмосферу Земли такое количество метана, сколько хватит обычному автомобилю на сто восемьдесят тысяч километров пути. Если считать в бензине, это двадцать одна тысяча четыреста литров.
– Да ладно!
– А как собирать-то его, газ этот?
– А ты за телухой с тазиком шкандыбай!
Хохотали громко, со вкусом и матерками. Физик поцокал языком, подождал, затем терпеливо продолжил:
– Для сбора использовали систему трубок. С одной стороны ее подсоединяли к внутренней полости желудка, содержащей метан, а с другой – к пластиковому пакету, прикрепленному к… в общем, к задней части животного. Количество собранного газа зависит от количества переработанной пищи и от размера скотины. Взрослая корова, например, испускает около тысячи двухсот литров газа в день, из которых двести пятьдесят, а то и триста – метан.
– Трэш какой-то, а не ферма, – сдавленно просипел Миклуха, крутя головой. – Еще и в живой тварине дырки сверлить. Раньше – люди-батарейки, синтетическая плоть… И то в играх да кино.
– А ты почем знаешь, что там было? – хмыкнул Шпунт. – Кино или не кино, так тебе все и рассказали-показали в вечерних новостях по Первому каналу.
Мужики заволновались, заспорили.