Голос Вержбицкого стал монотонным, тягучим, как густой мед. Марк в углу скептически хмыкнул, но тут же замолчал под строгим взглядом врача.
— Десять… Ваши веки тяжелеют. Девять… Шум города исчезает. Восемь… Вы чувствуете покой.
Алиса чувствовала, как тело теряет вес. Мысли, метавшиеся в голове, замерли. Темнота под веками перестала быть плоской. Она обрела глубину.
— Один… Вы внизу. Перед вами дверь. Какая она?
Губы девушки дрогнули. Она говорила медленно. Голос стал ниже, лишился современных интонаций.
— Деревянная. Тяжелая. Окована железом. Дуб старый, черный от времени… Ручка холодная. Ледяная.
— Откройте её, Алиса. Шагните туда. Где вы?
Тишина в кабинете стала осязаемой. Даже Марк перестал ерзать в кресле. Алиса глубоко вздохнула, и этот вдох был судорожным, полным боли.
— Холодно, — прошептала она. — Господи, как холодно. Камень… Везде камень.
***
Нортумбрия, 1307 год
Ветер выл в дымоходе, точно запертый зверь, швыряя горсти снега в очаг, где едва тлели сырые поленья. Зал был огромен и пуст, если не считать гобеленов, колышущихся от сквозняков, создавая иллюзию, что на стенах танцуют призраки.
Элеонора плотнее закуталась в шерстяную шаль, но холод пробирал до костей. Он шел не от стен. Он шел изнутри, от осознания того, чьи шаги сейчас раздадутся на лестнице.
Она стояла у узкого окна-бойницы. Внизу, во дворе замка, суетились слуги, готовясь к отъезду барона. Факелы чадили, выхватывая из темноты морды лошадей, пар из ноздрей и блеск доспехов.
— Миледи, — заставил её вздрогнуть тихий голос служанки. — Господин требует вас.
Элеонора обернулась. Агнес, маленькая, рябая девчушка, смотрела на неё с жалостью. Впрочем, в этом замке жалость была опасным чувством.
— Я иду, — ответила Элеонора.
Её голос казался тверд, но пальцы, спрятанные в складках платья, судорожно сжимали маленький металлический предмет. Медальон. Не золотой, а простой оловянный, какой мог подарить менестрель или рыцарь безземельного рода.
Она прошла через галерею. Каменные плиты пола холодили даже через подошвы туфель. Двери в покои лорда оказались распахнуты.
Барон Хьюго де Варенн стоял у стола, заваленного картами и свитками. Он был огромен. Человек-медведь, человек-скала. Годы войн сделали его жестким, как вяленое мясо. Шрам, пересекающий левую щеку, белел на побагровевшем от вина и гнева лице.
— Ты заставила меня ждать, жена, — прорычал он, не оборачиваясь.
— Я молилась, милорд, — солгала Элеонора, замирая у порога.
Хьюго резко развернулся. В свете камина его тень упала на неё, накрыв целиком. Он подошел вплотную. От него пахло железом, потом, старым элем и кровью.
— Молилась? — грубо взял он её за подбородок, заставляя поднять голову.
Его пальцы были неприятно шершавыми.
— Кому? Богу? Или тому щенку, что пел тебе баллады летом?
Сердце Элеоноры пропустило удар.
— Я не понимаю, о чем вы.
— Не понимаешь? — недобро усмехнулся Хьюго, и эта усмешка была страшнее крика. — Я убил его, Элеонора. Сегодня утром. На тракте. Он даже не успел вытащить меч.
Мир качнулся. Супруга схватилась за край тяжелого дубового стола, чтобы не упасть. Воздух в комнате сгустился, стал вязким.
— Вы… вы чудовище, — прошептала она, не сумев совладать с собственными чувствами.
— Я твой муж! — взревел барон.
Он ударил кулаком по столу так, что подпрыгнул кубок с вином.
— И я владею всем в этих землях. Каждым камнем, каждой травинкой и каждой душой. И тобой.
Он шагнул к ней, и его глаза зло сузились.
— Что у тебя в руке?
— Ничего.
— Покажи!
Он схватил её за запястье, выкручивая руку. Элеонора вскрикнула, пальцы разжались, и оловянный медальон со звоном упал на камень.
Хьюго оттолкнул супругу и наклонился. Подняв медальон, он поднес его к свету. Внутри был крошечный локон светлых волос.
— Значит, это правда, — прошипел он.
Голос его стал вдруг опасным, тихим, и от этой тишины кровь стыла в жилах.
— Ты хранишь память о нем в моем доме. В моей постели.
— Я ненавижу вас, — выдохнула Элеонора, глядя ему прямо в глаза.
В этот момент страх ушел, уступив место ледяной ненависти.
— Вы можете запереть меня в башне, можете морить голодом, но вы никогда не получите моей души, Хьюго. Вы умрете в одиночестве, и даже псы не подойдут к вашему трупу.