— Да… просто задремала, — соврала она, прикрываясь пеной.
— Выходи. Я заказал ужин из твоего любимого ресторана. И, Алиса…
Он сделал паузу, давая весу своих слов осесть в воздухе.
— Я забрал твой телефон. Тебе нужен цифровой детокс. Никаких новостей, никаких звонков с работы. Только покой.
— Зачем? — сразу же перехватило дыхание. — Мне могут звонить из мастерской, у нас срочный заказ на реставрацию фламандского гобелена…
— Гобелены подождут. Твое здоровье важнее. Я уже написал твоему начальнику, что ты берешь больничный на неделю.
Это было сказано спокойным, ровным тоном, не терпящим возражений. Марк не повышал голос, не бил кулаком по столу, как тот барон. Его методы были тоньше. Он не запирал её в каменной башне, он просто строил вокруг неё невидимую клетку из заботы, решений, принятых за неё, и мягкого контроля.
— Ты не имел права, — тихо произнесла Алиса, чувствуя, как внутри поднимается слабая волна протеста.
Молодой человек подошел ближе, присаживаясь на бортик ванной. Его рука с тем самым серебряным перстнем легла ей на мокрое плечо. Пальцы казались горячими и тяжелыми.
— Милая, ну что за глупости. Я же забочусь о тебе. Ты сама не понимаешь, как ты измотана. Эти твои кошмары, результат перенапряжения. Я избавлю тебя от всего лишнего. Ты будешь только отдыхать, гулять и быть со мной.
«Ты будешь сидеть здесь и смотреть на этот медальон…»
Фраза из прошлого наложилась на его слова. Разные эпохи, разные декорации, но смысл был один. Изоляция и подчинение.
Алиса смотрела на перстень на его пальце. Черненое серебро, стертый герб. Щит и мечи. Символ силы, которая не защищает, а подавляет. Как она раньше не замечала, как часто этот перстень мелькает перед её глазами, когда Марк указывает ей, что делать, или «ласково» удерживает её на месте?
— Ужин на столе, — похлопал её по плечу Марк и встал. — Не задерживайся.
Она вытиралась полотенцем, и ей казалось, что она стирает с себя не воду, а липкий страх. Девушка вдруг отчетливо поняла, то, что происходило между ними последние два года, не было любовью двух равных людей. Это была медленная, сладкая оккупация её жизни.
Он решал, куда они поедут в отпуск. Он мягко критиковал её друзей, пока те не исчезли из их жизни. Он убедил её переехать к нему, сдав свою уютную студию. Шаг за шагом он отсекал её связи с внешним миром, пока она не осталась одна в его золотой клетке.
За ужином Алиса почти не ела. Она наблюдала за Марком. Как он аккуратно режет стейк, как уверенно держит бокал с вином. В его движениях читалась та же хищная грация, что и у барона Хьюго, только прикрытая лоском цивилизации.
— Ты такая тихая сегодня, — заметил Марк, отпивая вино. — Всё еще переживаешь из-за гипноза? Забудь. Это просто игры разума. Мы реальны. Этот стол, это вино, мы с тобой.
— Марк…
Она отложила вилку. Голос дрожал, но она заставила себя смотреть ему в глаза.
— А что, если это было правдой? Что, если души возвращаются?
Он снисходительно улыбнулся.
— Алиса, ты же умная девушка, реставратор. Ты работаешь с фактами, с материалом. Оставь мистику для дешевых романов.
— В том сне, — продолжила она, не обращая внимания на его тон, — у барона был точно такой же перстень. Как у тебя.
Улыбка сползла с лица Марка. Глаза сузились, став колючими.
— Это просто совпадение. Твое подсознание зацепилось за знакомый предмет и вплело его в кошмар. Не надо искать черную кошку в темной комнате, особенно если её там нет.
— А если есть? — подалась она вперед. — Если он преследовал её веками? Если он поклялся найти её везде?
Марк с грохотом швырнул вилку с ножом. Звук металла о фарфор был слишком громким в тишине квартиры.
— Прекрати, — стал жестче голос, в котором прорезались металлические нотки. — У тебя истерика. Ты сейчас выпьешь успокоительное, которое я приготовил, и мы пойдем спать. Завтра ты и не вспомнишь об этом бреде.
«Ты будешь сидеть здесь, пока не сойдешь с ума и не начнешь молить о прощении».
Он встал, подошел к ней и протянул маленькую таблетку и стакан воды. Это не было предложением. Это был приказ.
Алиса смотрела на его руку, на перстень. Страх, который мучил её в кабинете врача, начал трансформироваться. Теперь это был не панический ужас жертвы, загнанной в угол. Это был холодный, расчетливый страх человека, который понял, с кем имеет дело.